— Скорее всего эта информация закрыта для доступа, — доложил он. — В базу данных службы безопасности мне не пройти.
— По-моему, это излишне, — сказала Эухения. — Какое отношение это может иметь к делу?
— Самое прямое, — возразил Харамильо. — Например, если идентифицировано, что Анхель Рамос и Анхель Родригес — одно и то же лицо, причем Рамос разыскивается за совершенные преступления, то документы, подписанные Родригесом, могут быть признаны не имеющими юридической силы. Правда, это очень длинная процедура.
— В 1984 году участники восстания были амнистированы, — припомнил я.
— Да, — подтвердил Ховельянос, — но, помимо постановления Национального собрания, есть еще инструкция Президента о порядке исполнения данного постановления. Так вот, согласно этой инструкции, лица, совершившие в ходе восстания такие преступления, как убийства военнопленных, заложников, невооруженного гражданского населения, грабежи, мародерство — там солидный список! — амнистии не подлежат.
— Хорошо… — мрачно сказала Эухения, открыла сейф, вмонтированный под одной из панелей, и вынула оттуда дискету. — Попробуй, может быть, с этой штукой ты пройдешь в их базу данных…
Адвокат попыхтел минут десять и заметил с удивлением:
— Рамос Анхель, он же Родригес Анхель, данные стерты… Фото есть, а данные стерты.
Этому я уже не удивился.
Из-за окна донесся стрекот приближающегося вертолета.
— Как он торопится! — заметила Эухения, имея в виду Доминго Косого. — Еще и часа не прошло…
Она осеклась, потому что, резко распахнув дверь, в кабинет ворвался Ромеро:
— Сеньора! По трассе 23-28 приближается вагончик, управляемый штатным пультом. От зоны «Зеро» идут два вертолета…
Его последние слова потонули в грохоте взрыва, встряхнувшего все «Горное шале»…
Если я на сей раз и потерял сознание, то ненадолго. Во всяком случае, даже оказавшись на полу, под столом заседаний, где было полно битого стекла, мне удалось сохранить устойчивые представления о том, где я нахожусь и что в данный момент происходит.
А происходило вот что. Пара вертолетов, хищно терзая воздух роторами, пронеслась над «Горным шале» и без лишних слов угостила его не то ракетами, не то бомбами… Скорее всего этих самых ракет или бомб было несколько, но те, кто был в кабинете Эухении, услышали только один взрыв. И не мудрено, что мы не смогли услышать остальные. Ракета или бомба угодила в крышу, прошибла насквозь чердак и второй этаж, а затем разорвалась на первом. Правда, не непосредственно в кабинете, а где-то за три-четыре стены от него. Сколько из этих стен рухнуло, а сколько устояло, я не знал, но то, что стены самого кабинета устояли, меня очень устраивало. Так же, как и то, что люстра и крупные куски штукатурки, свалившиеся с потолка, а также стекла, вылетевшие из окон, меня лично не задели. Меня только сшибло на пол, но очень удачно — прямо под стол. Именно на него упала медная люстра весом в тридцать килограммов с полпудом хрустальных подвесок. При особо удачном попадании в башку на тот свет могла отправить даже одна отдельно взятая подвесочка. В этом я убедился уже тогда, когда поднялся на ноги и увидел, что острие одной хрустальной сосульки насквозь пробило столешницу в два пальца толщиной, но слава Богу, в ней и застряло.
Все находившиеся в кабинете не пострадали. Ленке, правда, опять немного ободрало мордаху, а адвокату порезало бровь его же собственными очками.
— Сеньора Эухения! — Великан Ромеро сумел первым открыть рот. — Скорее открывайте лифт!
Эухения, вся трясясь (остальные, и я в том числе, тоже слегка подрагивали), нажала какую-то кнопку, и за спиной кресла-трона две панели из черного дерева разъехались в стороны. Затем отошла в сторону дверь с бронестеклом, и открылся вход в кабину.
— Быстрее, быстрее, сеньоры! — поторапливал Ромеро. — Сейчас будет еще один заход!
Он силком впихнул в кабину Эухению и Ленку, а заодно и адвоката, растерянно моргавшего подслеповатыми глазами.
— Все! — сказал Ромеро. — Больше лифт не возьмет.
Дверь закрылась, задвинулись панели, и лишь слабое гудение сообщило о том, что лифт отправился куда-то в подземелья бывшей асиенды Лопеса.
— Я на вас рассчитываю, сеньор… — сказал Ромеро, скорее просительно, чем повелительно.
Мне не очень хотелось оставаться наверху, тем более что «таурус» казался мне не слишком солидным инструментом для разговоров с боевыми вертолетами.
В том, что разговоры предстоят серьезные, я уже не сомневался и, услышав, как к тарахтению вертолетов примазывается пулеметная трескотня, еще больше в это поверил.
— Где твои люди? — проорал я Ромеро, пытаясь переорать звуки, наваливавшиеся с небес. Он понял и развел руками: мол, хрен его знает, где они теперь…
