Ольге Ширяевой
— После одного из возвращений я долго не мог определить: продолжать ли мне обучение или же сразу уйти на небесный круг. Собственно, экзамены уже были сданы, но меня вдруг охватили сомнения — не излишне ли дальнейшее восхождение?
Наставник посоветовал мне:
— Почему бы тебе не побыть какое-то время смотрителем? Недавно как раз освободилось место идама на одном из участков второй Новолунной дороги.
Должность не обременительная, размышляй хоть до скончания века. Понравится, так можешь и вовсе остаться там, а если нет, то покинешь место в любое время.
Я согласился и вскоре вступил в должность путевого обходчика четвертой развилки второй Новолунной. Она хоть и называется так, но на моем участке всегда было полнолуние, и иногда, соскучившись увидеть месяц, я садился в лодку и давал ей плыть вверх или вниз по реке. Местность там изумительная: высоченные горы, покрытые южным лесом, неподалеку от моей хижины водопад высотою, наверное, в полтора или два журавлиных крика. Плеску от него, однако, чуть больше, чем от ручья, потому что посередине пути падение воды замедляется, и она опускается наконец так мягко, как, опасаясь расплескать, ставят на стол полную до краев миску. Еще на реке есть место, где вечно стоит какой-то золотистый туман, — из него всегда выплываешь со свежестью в голове и необыкновенно легким дыханием.
Говорят, некогда тут любовался отражениями облаков в воде Татхагата, но я такого не помню. Девиз второй Новолунной — "Сдержанная простота", и она вообще-то не относится ко сколько-нибудь значительным дорогам, — я и не подозревал, что здесь такая сказочная красота!
Что до моих обязанностей, то они и впрямь оказались необременительны.
Раз или два в столетие я давал укрытие путникам, а утром показывал им дорогу.
Если предписание свыше задерживалось, они жили у меня день-другой, приходяших же поутру я сразу выводил на развилку. Иные из них поднимались к вершинам, иные спускались в долину, — меня эта суета не отвлекала.
Гаутама рассказывал:
— Я уже почти склонился к мысли остаться здесь насовсем, когда произошла одна странная встреча. Обычно путники шли в одиночку, редко — двое-трое, а тут я застал у хижины для гостей с десяток мужчин и с ними несколько женщин. Я приветствовал пришедших, показал, где припасы, и предоставил их самим себе. Вечером я пошел проведать, как устроились мои гости. Все сидели вокруг костра, зачем-то разведенного на лужайке перед домом, ели, шумно разговаривали и пили принесенное с собой вино. Одна из женщин, пританцовывая, пела песню о восходе солнца, другие выводили ритм, постукивая браслетами. Я удивился: конец дня — и вдруг приветствие восходящему солнцу? Впрочем, ее пение было искренним. Не желая смущать их веселье, я удалился к себе в пещеру.
Ночью та, что пела, вошла ко мне.
— Я вам не помешаю?
Я не был тогда обязан к воздержанию, а приходящей не отказывают, и все-таки — к чему это?
— Я хотела бы поговорить с вами, если можно.
— Да, конечно.
Должно быть, она уловила настороженность в моем голосе и засмеялась.
— Успокойтесь, я не собираюсь приставать к вам. Хватит с меня наших мужчин, которым, что ни ночь, надо гладить почему-то непременно рыжие волосы, хотя как раз ночью их цвет и не виден. Я уж не говорю о тех днях, когда нам не подают за слово, и тогда мне и другим женщинам приходится кормить всю ораву.
Проповедовать слово, знаете ли, совсем не так просто…
— Да, верно, — согласился я.
— Получается, я пришла к вам поплакаться, — сказала, помолчав, женщина.
— Нет. Я хотела спросить вас. Вот вы давеча подходили к нам, и мы думали, что вы разделите нашу трапезу. Почему вы ушли?
— Я не хотел мешать вам. К тому же, я совсем не пью вина, да и вообще питаюсь только росой.
— Вот как! Учитель сказал, что нам всем есть чему у вас поучиться… А вообще — как вы проводите ваши дни здесь?
— Каждый день отличается, а вместе с тем — похож на все остальные.
Ничего особенно интересного.
— Все-таки, — настаивала она. — Попробуйте описать свой обычный день.
Мне это важно.
— Хорошо, — уступил я. — Обычно мне снится, что я сплю на травинке, стебель которой медленно-медленно клонится вниз. Я соскальзываю — и просыпаюсь.
Иду к реке и обычно сажусь в лодку. Проплываю вершину Высочайший приют, затем золотистый туман, и вот — камень, на котором утром моет волосы фея
Барышня-Жемчужинка. Мы киваем друг другу, но не заговариваем. Волосы у феи такие длинные и пышные, что за ночь в них запутывается масса жучков. Рыбы знают это, и утрами всегда собираются у камня. А один раз в ее волосах едва не запуталась моя лодка. Потом я проплываю купальню отшельника, а за ней — водопой единорога.
Единорога я иногда встречаю в лесах, отшельника же никогда не видел, но по вечерам до меня доносятся его песнопения. Еще несколько поворотов — и водопад.
Плыву в нем — и я снова дома.
Женщина слушала как зачарованная, широко раскрыв глаза, и вдруг засмеялась и ушла. Отчего-то мне стало грустно, и я вышел прогуляться по берегу.
