Сейчас он вырос, раздался в плечах и налился силой за годы странствований, что служил матросом на кораблях, куда нанимался, чтобы переезжать с острова на остров, и брался за любую работу, если слушатели по бедности не могли платить ему за песни. Его волосы, когда-то золотисто-рыжие, теперь потемнели, и рыжина сохранилась лишь в бороде да вспыхивала в волосах, когда их освещал огонь.
— Ты Эван, целитель? — спросил Колль, поворачиваясь к Эвану и все еще обнимая Марис одной рукой. Когда Эван кивнул, он продолжил: — Извини, что я вошел в твой дом без приглашения, но в Порт-Тайосе мне сказали, что Марис живет у тебя. Мы ждем вас уже четыре дня. Чтобы войти, мне пришлось сломать ставню, но я починил ее — думаю, ты убедишься, что она стала даже лучше. — Он взглянул на Марис и снова крепко прижал ее к себе. — Я боялся, что ты уже улетела.
Марис напряглась, заметила, что Эван огорченно нахмурился, и слегка покачала головой.
— Поговорим после, — сказала она. — А теперь пойдем к огню — я просто с ног валюсь от усталости. Эван, ты не заваришь своего чудесного чая?
— Я принес киву, — быстро сказал Колль. — Три бутылки, которые выменял на песню. Подогреть одну?
— Отлично! — отозвалась Марис и пошла к шкафчику, где хранились тяжелые глиняные кружки, но остановилась, заметив в углу детскую фигурку.
— Бари? — с удивлением спросила Марис.
Девочка подошла к ней, застенчиво опустив голову и поглядывая исподлобья.
— Бари! — повторила она ласково. — Я твоя тетя Марис! — Она нагнулась, нежно обняла девочку, а потом отстранилась, чтобы лучше ее рассмотреть. — Ты меня, конечно, не помнишь. Когда я видела тебя в последний раз, ты была не больше птички-землекопа.
— Мой отец поет о тебе, — сказала Бари звонким как колокольчик голосом.
— И ты тоже поешь? — спросила Марис.
Бари неловко пожала плечами и уставилась в пол.
— Иногда, — пробормотала она смущенно.
Бари была худенькой, тоненькой девочкой лет восьми с пушистыми, коротко подстриженными каштановыми волосами, прилегающими к ее голове, точно шапочка, и обрамлявшими лицо сердечком с большими серыми глазами. На ней была стянутая поясом шерстяная туника поверх кожаных брюк — точь-в-точь как у ее отца. С шейки свисал кожаный шнурок с куском золотисто-прозрачной окаменевшей смолы.
— Принеси-ка к огню подушки и одеяла, чтобы мы все могли устроиться поудобнее, — попросила Марис. — Они вон в том шкафу, в углу.
Сама она достала кружки и вернулась к очагу. Колль усадил ее рядом с собой.
— Так радостно смотреть на тебя, совсем здоровую! — сказал он звучным ласковым голосом. — Когда я узнал, что случилось, то очень испугался, как бы ты не осталась искалеченной подобно нашему отцу. Весь долгий путь сюда с Повита я надеялся услышать обнадеживающие новости о тебе, по напрасно. Говорили только, что падение было ужасным, что ты сломала обе ноги и руку. Но теперь я сам вижу, что ты совсем прежняя, и это лучше самой прекрасной новости. Скоро ли ты полетишь обратно на Эмберли?
Марис посмотрела в глаза человека, которого, хотя их и не связывало кровное родство, она более сорока лет любила как брата.
— Я не вернусь на Эмберли, Колль, — сказала она ровным голосом. — Мои переломы срослись, но этого оказалось недостаточно. Я ударилась головой… Что-то произошло с координацией движений. Я больше не могу летать.
Он посмотрел на нее, качая головой.
— Нет, Марис, нет… — Радость пропала в его голосе.
— Говорить об этом бессмысленно, — добавила она. — Я должна смириться.
— Но нет ли средства…
К большому облегчению Марис, Эван перебил его:
— Нет. Мы сделали все возможное — Марис и я. Травмы головы — великая тайна. Мы даже не знаем толком, что произошло, и я бьюсь об заклад, что в Гавани Ветров нет целителя, способного излечить ее.
Колль ошеломленно кивнул.
— Я вовсе не сомневаюсь в твоих познаниях… Просто не могу представить, чтобы Марис — и не летала!
Марис знала, что удручен он искренне, но его боль и недоумение терзали ее, бередили еще не зажившие раны.
— Тебе и не надо представлять, — сказала она жестко. — Теперь я живу вот так. И пусть все видят! А мои крылья уже доставлены на Эмберли.
Колль промолчал. Марис отпугивало страдальческое выражение его лица; она уставилась на огонь, не нарушая молчания. Эван откупорил каменную бутылку и разлил дымящуюся киву по кружкам.
— Можно, я попробую? — Бари лукаво заглянула в лицо отца. Колль улыбнулся и, поддразнивая ее, отрицательно мотнул головой.
Наблюдая за отцом с дочерью, Марис почувствовала, как спадает напряжение, и встретила взгляд Эвана, который протягивал ей кружку с горячим пряным вином. Она улыбнулась и снова обернулась к Коллю, собираясь с ним заговорить.
Однако на глаза ей попалась гитара, которая, как всегда, лежала подле него, и воспоминания нахлынули на нее. Марис почудилось, что с ними сейчас сидит Баррион, умерший столько лет назад. Ведь это была его гитара, которую он вверил Коллю, заменившему ему, бездетному, сына. Марис погладила гладкое дерево, потемневшее от времени и многих слоев лака.
— Спой нам, Колль, — попросила она. — Спой что-нибудь новое.
