На самом деле круг друзей не распался, но скорее расширил сферу своей деятельности. Хотя им недоставало ежедневного общения с Гавелом, все они по-прежнему были рядом, работали вместе с ним над целым рядом проектов, переписывались, обменивались идеями и всегда были готовы поддержать его или дать совет. Президент более или менее регулярно встречался со своим «мешком блох» на вечерах, юбилеях и по другим торжественным поводам. Большинство его сподвижников собралось, чтобы отметить его – последний – день рождения в пражском «ДОКСе» 1 октября 2011 года. Все до единого – кроме умершего Иржи Кршижана – были на его похоронах.
Но решение, к которому Гавел пришел в конце июня 1992 года, он должен был принять сам. Хотя процесс разделения только начался, никто не сомневался, что в конце года Чешская Республика будет самостоятельной и ей потребуется новый глава государства. В игре было слишком много неизвестных для того, чтобы Гавел мог быть твердо уверен, что сможет и захочет выступить в этой роли, и своих колебаний он никогда не скрывал. Тем не менее он решил, что не удалится от дел и не оставит общественное поприще. Так же, как в 1989 году, он дал понять, что готов служить, если это необходимо. Только, в отличие от 1989 года, у него не было уверенности, что его служение понадобится. Лишенный политической силы, пусть даже такой свободно организованной, какой являлся Гражданский форум, он не имел в своем распоряжении инструмента, позволяющего публично выдвинуться на должность президента, и даже не планировал никакой кампании.
В этой ситуации ему оставалось только одно: ждать. В мире политиков умение ждать встречается довольно редко, но в случае Гавела это ожидание не было бесплодным, о чем, помимо прочего, свидетельствует его благодарственная речь по случаю избрания его членом французской Академии гуманитарных и политических наук 27 октября 1992 года.
В этой речи он выделил две разновидности ожидания. Одна – ожидание Годо – проистекает от отчаяния. Люди, чувствующие себя бессильными, неспособными изменить условия своей жизни, связывают свои надежды «с приходом какого-то неясного спасения извне. Однако Годо, во всяком случае как предмет ожидания, не приходит, потому что его просто не существует. Это лишь подмена надежды. Не надежда, а иллюзия. Плод собственной беспомощности. Заплата для зияющей в душе дыры, но заплата и сама насквозь дырявая. Это надежда людей без надежды»[883].
Иное дело – «ожидание, основанное на осознании того, что говорить правду и этим оказывать сопротивление имеет смысл из принципа, просто потому, что так должно быть и что нельзя строить расчет на том, приведет ли это к чему-нибудь… Ожидание как терпение. Как проявление надежды…»[884]
На первый взгляд отсылка к Сэмюэлю Беккету, самому знаменитому из современных франкоязычных драматургов (который, впрочем, был не вполне французом), выглядит как попытка польстить французским академикам. Но в следующей части речи Гавел использовал эту дихотомию для анализа и одновременно суровой критики своего собственного нетерпения в последние три года, в течение которых ничто не было завершено вовремя (если вообще было) и крайне редко завершалось по плану. Гавел видел в этом очередной пример «пагубной поспешности современной технократической цивилизации, основанной на гордом рациоцентризме, с ее заблуждением, будто мир – это просто кроссворд, который надо разгадать…»[885] И далее: «Я тоже, сам того не замечая, фактически разделял ложное убеждение, что являюсь полновластным хозяином положения и единственная моя задача – по какому-то заранее заготовленному рецепту это положение улучшить. И что только от меня зависит, когда я это сделаю; так почему бы, следовательно, не сделать немедленно? Короче, я думал, что время принадлежит мне. Однако это была большая ошибка. Мир, наше бытие и история имеют свое время, и хотя мы можем творчески вмешиваться в его ход, полностью оно не принадлежит никому из нас… Размышляя о своем политическом нетерпении, я с новой ясностью осознаю, что политик настоящего и будущего <…> должен научиться ждать в самом лучшем и глубоком смысле этого слова <…>. Поведение такого политика не может <…> опираться на гордыню, но должно проистекать из смирения <…>. Да, и я, саркастичный критик всех заносчивых толкователей мира, вынужден был напомнить себе, что
