Время пришло – называть все знаковые величины ХХ века своими именами.
Одним из первых в этом знаковом ряду второй половины столетия, несомненно, будет Василий Иванович Белов.
Пожалуй, он выбивается первичностью своего открытия и знаковостью своих народных образов даже из мощной когорты писателей так называемой деревенской прозы. Пожалуй, он единственный и был способен ещё понять народный крестьянский лад. Виктор Астафьев и Василий Шукшин, при всей значимости талантов, видели уже обломки разрушенного лада: чудиков, переселенцев, бомжей, оторванных от корней жителей посёлков, порченых людей. Фёдор Абрамов и Борис Можаев были скорее социологами, верно схватывавшими социальную суть народных перемен.
Валентин Распутин и Александр Солженицын, подобно Василию Белову, дали нам образы народного героя, "уходящей натуры": Матрёны, Дарьи, Ивана Денисовича, создав великие мифы о тонущей навсегда Матёре, но при всей конкретности описаний их образы символичны, являются знаками народной трагедии, народного разлада. Лишь Василий Иванович Белов, кондовый северный крестьянин, способен был уловить всю систему народного русского лада.
Лад – корневое слово в художественном мире Белова. И всю объёмность характера Ивана Африкановича можно понять, лишь исходя из системы крестьянского лада.
Согласен с Юрием Селезневым – художественный мир Василия Белова схож с миром Николая Гоголя, от неиссякаемого чисто народного юмора (кстати, невозможного в эстрадном варианте), от сказовости и поэтичности народной речи, природности языка до философской простоты характеров героев. Как пишет Юрий Селезнёв: "В творчестве нашего современника действительно немало гоголевского: не из Гоголя, но – от Гоголя. Можно было привести целые эпизоды, сцены, из тех же "Канунов", явно сопоставимых с гоголевскими сценами из "Вечеров" и "Миргорода"… дело не только в самих по себе сценах и эпизодах, и даже не в родственных чертах народного юмора у обоих писателей, и не в воспроизведении народно-праздничных традиций, представлений, но в строе самой по себе народнопоэтической речи…"
Василий Белов дал нам русскую крестьянскую вселенную. Я ценю его "Кануны", смеюсь на "Бухтинами", вижу всю трагедию крестьянства во вроде бы неприхотливых "Плотницких рассказах". Удивляюсь его прозорливости в романе "Всё впереди". Но рядом с классической повестью "Привычное дело" я бы поставил всё-таки его книгу о народной эстетике – "Лад". Когда наши интеллектуальные оппоненты задвигают её в угол, относя к этнографическим очеркам о северном быте, я их прекрасно понимаю. Они боятся этой книги, скрытой в ней фиксации системности народной русской жизни. "Лад" Василия Белова – это всё равно что "Дао Дэ Цзин" китайского народного мудреца Лао Цзы. Уверен, точно так же, пройдет две тысячи лет со дня его написания, и русский народ, подобно нынешнему китайскому, будет опираться в основах своей национальной жизни на всё тот же беловский "Лад".
Пишу это с полной ответственностью, отнюдь не ради юбилейного восхваления. (Я уж за свою жизнь сочинил немало юбилейных статей о самых значительных русских мастерах пера, думаю, сумел бы похвалить без перебарщивания.) Но нынешний семидесятипятилетний юбилей мастера даёт повод серьёзно поговорить об итогах. О том главном, что сумел сделать Василий Иванович за свою жизнь.
Не случайно, что к этому юбилею вышло новое роскошное издание беловского "Лада" в оформлении его давнего друга, замечательного фотографа и оператора Анатолия Заболоцкого. Жаль, тираж только тысяча экземпляров, такой бы книге да дать место в каждой библиотеке страны, да ещё и в кабинете каждого районного, городского и областного начальника (столичным не верю – ничего в книге не поймут), глядишь, и за основы русской национальной жизни взялись бы, пока не исчезли они окончательно, эти основы.
Василий Белов по большому счету не был никогда ни обличителем той или иной системы (как часто представляли его и друзья и враги), ни горевателем, плакальщиком, ни идеалистом, смотрящим на русскую жизнь сквозь розовые очки. Его оппоненты за одни и те же рассказы и повести называли Белова то очернителем советской жизни, то розовым утопистом, а он стремился постичь весь земной крестьянский круг, вечный, как сама земля.
Писатель старался найти главное, на чём и сегодня держится народная этика и эстетика, национальная русская жизнь. Он брал за основу простые народные истины, живое народное слово и вечный простой крестьянский круг жизни.
