Демократию Бернард Шоу назвал "воздушным шаром, который висит над головами и заставляет глазеть вверх, пока другие люди шарят у вас по карманам". Так вот, пока одни в рамках демократических преференций рассматривали дело "Митрополит и "Тангейзер", решали, есть или нет состав преступления в "картинке" — распятый между ног женщины Иисус Христос, а другие через оттопыренную нижнюю губу цедили: "процесс в Новосибирске — первый шаг в сторону истребления российского театрального генофонда", в Москве за Тимофея Кулябина случилась схватка! Марк Захаров и Владимир Урин наперегонки сделали Тимофею Кулябину ангажемент. Бизнес есть бизнес, и если театр прекратит извлекать выгоду из "скандалов, интриг и расследований", он перестанет существовать. "Новаторская постановка имеет успех у критиков: они пишут взахлёб, какое новое и замечательное решение придумал Большой театр", — цитирую Владимира Урина.
Очевидно, премьера "Дона Паскуале" Доницетти от Тимофея Кулябина обещала "бомбу", сенсацию 240-го сезона Большого театра. Как это у Пушкина: "зимы ждала, ждала природа"…. Заждались! Соскучились и Большой театр, и публика из "гламура" по акции радикально отважной, геройской, что задаёт жестом Норины оплеуху не только дону Паскуале, но старику Доницетти и всей этой "вате".
Большой театр дал занавес.
Но что-то пошло не так.
"Картинка". Глухая стена, заклеенная плёнкой под "дуб" с псевдоколоннами, арками, кляксами из лепнины в медальонах. Это — задник сцены. Перед стеной экран, рядов пять-шесть офисных стульев. Вот в проходе между рядами появляется технический сотрудник, из карманов джинсового комбинезона торчат провода, гаечный ключ, пассатижи. Он тычет пальцем по пульту и, видимо, никак не может попасть в нужную кнопку. Наконец попадает. Включается экран. На экране кино: младенец бежит вдоль берега моря, плещется в воде; юноша "грызёт гранит науки"; зрелый муж в компании с Феллини, Антониони… На сцене суета уже, человека три шатаются без дела между рядами, а один, важный, застыл, как сфинкс, не оторвать от кино… Fortuna dies natalis! дону Паскуале 70! — вспыхивает на мониторе поздравление.
И ощущение deja-vu завладевает, как саднящая зубная боль. "Картинка" "Дона Паскуале" сливается с "картинкой" из "Воццека", "Дон Жуана", перекликается с "картинками" из "Евгения Онегина", "Золотого петушка", виденных-перевиденных в эмблемных постановках Большого театра в его новейшей истории от режиссёров из золотого, едва не оговорилась, миллиона не миллиона, конечно, но "российского театрального генофонда".
Задумка Тимофея Кулябина теперь такова. Действие оперы "Дон Паскуале" перенести в Римский университет Св. Иеронима в наши дни. Ну, а чтобы публика Римский университет Св. Иеронима не попутала с Мюнхенским университетом имени Людвига-Максимилиана, сценограф Олег Головко сообразил кроме флага Евросоюза поставить рядом с кафедрой и флаг Италии тоже. Дон Паскуале теперь президент Римского университета Св. Иеронима, лауреат премии Общества Истории и Археологии. Доктор Малатеста — специалист по фандрайзингу (а вот это провал! — решила я, — оммаж экс-директору ГАБТ Анатолию Иксанову!), Эрнесто и Норина интеллектуального шторма переосмыслений не претерпели. Нафталинных персонажей — слуг, мажордома и модистку — режиссёр заменил на актуальных: Проректор по административной работе, Секретарь ректора, Аспирант и Заведующий хозяйственной частью университета. Последний, в джинсовом комбинезоне, и убил своим появлением на сцене увертюру. Нотариусу, не знаю, кто уж — сам Тимофей Кулябин или Илья Кухаренко — придумали фамилию Карлотто, нужную ему по ходу оперы, как дону Паскуале премия Общества Истории и Археологии, как телеге пятое колесо. Что же касается костюмов, костюма Эрнесто, к примеру, в зелёном, как новинка-тушь от Max Factor, свитерке с оленями, брючках, с ботиночками американского пехотинца, то о них — ни хорошо, ни плохо.
Первое впечатление: во что-то постановщики "Дона Паскуале" не доиграли. Какие‑то комплексы не изжили. Тимофей Кулябин — тот, очевидно, не доиграл в кино, со зверской маниакальностью выносит на сцену театра оперы и балета сор навязчивости от "важнейшего из искусств". Олег Головко, — тот отвязаться не в силах от игр поры 90-х в Кена и Барби. Посреди сцены на подиуме выстроил комнату из домика Барби (может быть, кто помнит такой) в несколько увеличенном масштабе, приблизительно два на два метра. Розовые стены в метра три, мебель из белого пластика: кровать, кресло, туалетный столик. Модно, современно, молодежно. И уже над ней, над комнатой, как тень отца Гамлета нависает стена Римского университета Св. Иеронима. Это — апартаменты Норины. Здесь доктор Малатеста и соблазняет вдовушку, влюблённую в Эрнесто, на фиктивный брак с доном Паскуале, здесь доктор Малатеста трясёт перед Нориной трусами, делает похабный жест, намекая на импотенцию старика. Норина тоже в карман за словом не полезет. "Но если меня разозлить, я и врезать могу!" — фигуру речи в стиле "гламурных журналов" вложил в уста героини оперы драматург Илья Кухаренко.
