Угрюмая песня русского ветра звучит до сих пор по всей стране нашей. И может быть, не мы, так дети наши, научимся ее понимать. "Чем ближе ночь, тем Родина дороже…"
И разве не то же "добро с кулаками" звучит в стихах Куняева уже в девяностые годы в не менее знаменитом и символичном "Последнем параде"? Он никогда не боялся переламывать себя, когда ошибаясь, когда сразу же верно находя дорогу к своей последней правде. Не боялся отрекаться от своих былых утверждений и былых либеральных учителей, если приходил к пониманию совсем иных национальных и государственных истин.
Что это — новый нигилизм? Новая распродажа авторитетов? Нет, начало обретения древних православных русских истин, вхождение в круг русской культуры с ее широчайшим выбором эстетических традиций. Но с ее неуклонным нравственным максимализмом. Думаю, надо иметь высшее мужество, сильную волю и характер, чтобы писать такие стихи. (Впрочем, и такие мемуары, как его "Поэзия. Судьба. Россия", не напишешь, не имея воли, мужества и таланта).
Он становится в зрелые свои годы, уйдя от одиночества природного хищника, не поэтом той или иной группировки, тех или иных эстетических пристрастий, а русским национальным поэтом. Значит, и гражданином, значит, и публицистом, значит, и историком, мыслителем, пророком… Сила его была еще в том, что и в самые официозные советские годы, и в перестроечно-антисоветские, он не был декоративным патриотом, певцом а-ля-рюс. Его любовь к Родине была — горькой, сквозь боль и страдания, сквозь потери и поражения.
Станислав Куняев и в гражданской лирике своей никогда не официозен, не напыщен, не риторичен, по-прежнему первопроходец. Не повторяется ни в стихах, ни в жизни. Это тоже русская традиция — идти вперед, выполняя свой долг. Его патриотика все последние десятилетия ХХ века — это не жанр од и песен победителя. Скорее — вопросы, упреки и проблемы. Его чувство охотника и борца переросло уже в иное, высшее состояние русского праведника. Его бродяжничество привело к пространственному чувству родины. Его зрелость дала право и на высший риск: задавать вопросы иным народам, ведя уже национальный диалог. Помню, когда-то, еще в семидесятые годы, мы зачитывались его посланием к третьей эмиграции. Осторожно пробуя на ощупь каждое для нас еще незнакомое и рисковое слово…
Так и случилось, как бы ни опровергали его строчки суровые цензоры, те, кто уехал,— живут, превращаясь в сытых буржуа, а мы ищем новые идеалы, ищем новый русский Рай, и тем временем, вымираем, как нация. Что делать? Как закончить эту русскую трагедию? "Самоедство и святотатство / у России в горле сидят"…
По стихам его конца семидесятых годов, по статьям, по дневниковым записям видно, как росло и осознавалось им самим русское национальное самосознание, как оформлялась и вела бои по всем фронтам русская партия в русской же литературе.
