Константин Коровин красив. Константин Коровин видит красиво. Вот его "Парижское кафе. Утро. 1890-е". О чем разговор там, в углу? Может быть, посетители жалуются или сплетничают, обсуждают политические новости? Да, неважно. Для художника они остаются "на поверхности", "в глубине" цвета и света, их позы вписаны в общий ритм, они найдены на своем месте в композиции целого, в перекличке с пустыми стульями, крышей кафе, загадочными растениями в кадках на переднем плане, а вот лица совсем не важны, психологическое не важно. Да и что там, в психологическом, кроме хорошо спрятанного невроза? Сцена мира важнее, потому что она эстетична. Красота — она царит надо всем в перекличке метафизических форм; все прочее, как говорил Верлен, литература… Поразительно, как Коровин замораживает впечатление от простых вещей в это сложное, взрывающееся время. Машины распинают мир, в борьбу вступают сновидения, Бор разрывает непрерывное, Гейзенберг возводит принцип неопределенности в канон, Первая мировая, все рушит Октябрьская революция. И модерн откликается: Пикассо разваливает реальность на кубы, Дали ужасает фантасмагориями, еще немного, и Малевич выделит черный квадрат. А Константин Коровин по-прежнему принадлежит вечности. "Сирень" (1915) — о как светятся два лимона под вазами! "Вино и фрукты" (1915) — как хочется взять. Его натюрморты по-прежнему священны, как у Кальфа, хоть с тех времен прошло почти триста лет. Вот две молодые женщины у открытого окна, выхвачены "салатовым" светом, смеются, и словно бы превращены в два радостных цветка, и вот уже все предметы в комнате приобретают смысл — "Портрет дочерей Шаляпина" (1916). Или "Терраса" (1915) — странное, "слегка большое сухое" пространство, и женщины, как двойники, женщины-ангелы, а за окном влажная "синяя" ночь. Коровин остается на пороге, дозволено трепетать только свету и цвету, художник не дегуманизирует сюжет, не нагружает символикой, не разрушает, мир по-прежнему проступает из красок, мир — есть. Новаторская форма словно бы охраняет архаичный сюжет. Что же это за странный гений? Вот, что пишет о художнике в своих воспоминаниях Михаил Нестеров: "Всё в нем жило, копошилось, цвело и процветало. Костя был тип художника, неотразимо действующего на воображение, он "влюблял" в себя направо и налево..." Многие отмечали его веселость, бурлеск, блистательность и остроумие. Но немногие знали о его депрессиях. Он тщательно скрывал самоубийство отца, неудачный брак, непонимание жены, первый ребенок умер в младенчестве, второй попал под трамвай и навсегда остался инвалидом (ему отрезало ноги), советская власть отняла у Коровина всё: квартиру, построенное на свои деньги имение, дачу в Крыму. Его искусство клеймили как декадентское, его травили Маяковский и Штеренберг. Почти все декорации — четырнадцать лет работы — сгорели при пожаре театра. В двадцать третьем он вынужден был эмигрировать. "То, что предстало моим глазам, потрясло, — пишет посетившая его в 1932 году в Париже Ирина Шаляпина. — Я не могла представить, что так может жить один из лучших наших художников. Сырая комната, в углу кровать, задернутая пологом, несколько стульев". Коровин рано похоронил всех своих лучших друзей: Левитана, Серова, Врубеля, — когда ему еще не было и пятидесяти. Разошелся с единственным из оставшихся — с Шаляпиным. "Позднее часто я думал: "Почему все эти страдания, зачем они, когда такое небо, солнце, зелень лугов, цветы, когда бульвары, кафе, куаферы, наряды?"
Но он странным образом был востребован русской культурой, несмотря на социальные потрясения и распад классической картины мира. Смог "не поддаться", несмотря на все разрушения, идущие извне и изнутри. Его искусство по-своему религиозно, в каком-то чистом (и не только искусства для искусства) смысле. Ведь он напоминает человеку о том священном, что существует от века до любой религии, — есть жизнь.
