за то, что они безымянные… или бесхозные.
А может быть, просто за деньги убили – как знать.
…Цветов этих образы шлют нам моления слезные,
которых прорабы асфальт не смогли закатать.
Посвящение Юле Саниной
Дождь в почтовом ящике
Дождь ютится в ящике почтовом,
смотрит в щёлку: холодно во тьме,
в грусти ожидания… Про что вам
прочитать хотелось бы в письме?
В дверце ключ заклинило… немного,
гром за нею, ржавою, гремит…
Вот и не шутите, ради Бога,
мол, любви исчерпали лимит.
Оба – каждый у своей калитки –
мы полны сомнениями в том,
что она, промокшая до нитки,
под чужим пристроилась зонтом.
Оттого идти, в конечном счёте,
вам под дождь за почтой на крыльцо –
после полотенцем промокнёте
ливнем увлажнённое лицо…
Право дело! Вроде не иконе ж
дождь стучит, как если б я в окно.
Промокает под дождём Воронеж
знать в лесах грибам быть белым, но…
но у нас грозой Судьбы торнадо
омрачил мне бархатный сезон.
Видно, Бог решил, что так и надо –
мне сейчас полезнее озон.
* * *
Листва спадает на траву…
Идёт он медленно по парку –
молчит, глядит на детвору,
а в дождик прячется под арку,
в потёртой книжке записной
напрасно ищет чьё-то имя:
поцеловал… её… весной,
но всё прошло неумолимо.
На нём кепчонка с козырьком,
смешной узор на свитерочке…
О чём они…? Они… о ком? –
его прерывистые строчки…
Какая невидаль – чудак!
Свои у всякого привычки…
А в мире сущий кавардак,
и дни кончаются, как спички:
он их сжигает уходя,
в конце прогулки обездолен –
не тем, что больше нет дождя,
а тем, что сам смертельно болен.
Светлой памяти
Яны Северовой
Встречала Прага. Крыши в черепицах,
на листьях осень – только потряси.
В чужие я глядел глаза и лица,
когда она шагнула из такси.
Всё та же! Как фонарик среди ночи
той жизни давней юной и одной,
где запах её кожи, воздух Сочи,
и Пражский этот выговор родной.
Кто знать бы мог в последней этой встрече
про бездну страха, боли и угроз.
Её лицо, поверженные плечи
уже сжимал рассеянный склероз!
Она совсем не весело, но стойко
шутить пыталась. И не очень в лад.
Рукой прозрачной да с улыбкой горькой
едва ломала чёрный шоколад.
Лицо в стекле столичного трамвая
погасло вдруг. Ещё я видеть мог,
как он листву со шпал своих срывая,
умчал на век её горячий вздох.
Колдунья Пражская…Признанье в горле комом…
Смертью меня, сумев заворожить,
шепнула с придыханием знакомым,
лишь слова три, что ей «не можно жить».
…Мы целовались в Сочи в час прилива,
шторм бился в берег пеною кроша.
Звала меня и нежно и счастливо:
«Душа моя», «душа моя», «моя душа».
* * *
Царапают осадки по душе
внезапно брошенным туда случайным словом.
И слово превращается в клише,
а ты уже в недоуменье новом.
Садись в автобус, никого не жди,
поверь в небесные, погодные повадки.
На третьей станции придут к тебе дожди,
чтоб смыть обид вчерашние осадки.
Воспоминания о Georgia.
Буду ль ещё в восторге я
от стран, где доведется быть?
Но Грузию – Georgia
уже мне не забыть.
Забыть ли эхо площадей
их ритма и вокала?
В Тбилиси солнечных людей
и крепость Нарекала.
Давал мне тень большой платан
в Гурджаани в полдень жаркий.
В шелках девичий тонкий стан
и мальчик с птицей в парке.
Двор у распахнутых ворот
с вином! Всё как в кино.
И рог с «Кварели» мне даёт
печальный Мимино.
Кура и солнце на весле
оттачивает грани.
И кто-то едет на осле,-
картина Пиросмани.
Теперь услышу я страну
за тысячу шагов!
Не дай, Господь, опять войну!
Тбилиси – без врагов!
Струится свет с грузинских крыш
в лозе, Господь, они.
Как ты Израиль мой хранишь
так Грузию храни!
* * *
Когда-то я в России жил –
по времени прилично.
Газетой «Правда» дорожил,
и было всё отлично.
Тогда у самых Финских вод
гранит толкали лодки,
со стрелки к ним гулял народ,
желая выпить водки.
В томате килька под вино
(консервы здесь другие) –
не то чтобы совсем говно,
а так… недорогие.
Да не про цены разговор! –
про Тель-Авив, похоже.
В своей стране крадусь, как вор,
изгой и гой по роже.
Живёт во мне один сюжет
и распирает душу –
кабы его вписать в манжет,
и растрясти, как грушу…
Хамсин ли голову вскружил? –
зажмуриться – и снова
там, где Шагал когда-то жил,
Очередь на небо
Сегодня хотелось бы добрых вестей,
но время иному виной –
несметно по миру гуляет смертей!
Поди ж ты! Пока не за мной…
Бывает, согреет и добрая весть –
явилась такая намедни:
на небо, конечно же, очередь есть,
где я далеко не последний.
Безмятежная эра
Через Сахаровский бархан
или по улицам Мадрида
промчит ли с визгом Чингисхан –
не смертоносней, чем коррида,
любым покажется войскам,
послам любого в мире МИДа.
По свету бродит тварь страшней
и отвратительней циклопа –
хоть в арафатке, хоть в кашне,
который в бешеной клешне
держать пытается Европу.
Ребенок смотрит из окна –
картина в Васнецовском стиле,
где безмятежная страна.
Доступна варвару она,
и слепо верит дикой силе.
В земное скрыться ли нутро,
за окна-двери, за заборы,
когда горят дома, метро,
и в пекле плавятся соборы?..
Прости мне, Господи, прости,
меня твоя бесстрастность тупит:
с ней время Светлого Пути
нигде вовеки не наступит.
* * *
И цветом кожи разные, и разных мы кровей,
но одинаково к друзьям спешим на ужин.
