что судьба для нас – отрезок,
где оставить голоса.
Достучаться – тоже важно! –
добежать, покуда прыть,
на кораблике бумажном
до желанного доплыть.
Быть услышанным на йоту,
к неприступным догрести
и вручить им таки ноту,
и потребовать: «Впусти!»…
Но когда Господня смена
отопрёт тебе врата,
не услышишь ты Шопена:
нет там маршей ни черта!
Прогулка со щенком
Когда ни строчки, ни звонка,
ни новостей, ни эсэмесок,
когда в душе твоей тоска
темнее плотных занавесок,
найди в друзья себе щенка,
иди гулять с ним в перелесок.
Оставь друзей, кому в укор
жилплощадь обмерял шагами –
иди на праздничный простор
под небо с яркими шарами,
где пароходы на реке
стоят под белыми парами.
Туда, где ветерок метёт
поляны, красные от мака,
где видно, что и жизнь пройдёт,
но на душе не будет мрака –
там вдруг тебя в лицо лизнёт
не предающая собака.
* * *
Размер стихов – анапест и хорей –
домохозяйкам ясен и эстетам.
А ко всему – уж если ты еврей,
хоть кем-то стань! Но только не поэтом!
Ночные дожди
Ночью дождь проспали горожане –
ветер злой швырял и рвал зонты.
Персонажем в маленьком романе
встретил утро пасмурное ты.
Кофе пей, погоды лучшей жди,
мал роман, зато длинны дожди.
Но они волнуют нас не очень,
многих лет они ведь не короче.
Жизнь и вымысел… нечёткие… границы –
дождь ночной, промокшие страницы.
Про Коростылёву Верку
Ей житуха вся – сплошные вздохи!
Шоколадки нет – одна фольга…
Временами – эсэмески-крохи:
«С Днём рожденья, бабушка Яга!»…
Ей глядеть в своё окошко тупо:
чёрт плеснул разбавленный бензин –
барахлит, дымит, стреляет ступа,
не на чем смотаться в магазин.
Не с кем выпить! Коша, гад в законе,
вызвать обещал по гостевой.
Бросил кости где-то в Ашкелоне,
не зовет к себе – хоть волком вой!
Спину ломит, изнывает тело,
без зазнобы Родина мала –
Лучше от него бы залетела,
так ведь вот же, дура – не дала! –
упиралась: «После свадьбы только!
Не гони, Кощеюшка, коней!»…
Девственница! Как ему-то горько
просыпаться было рядом с ней.
Воет в skype Яга-пенсионерка:
"Да возьми уже меня! Приди!" –
в метрике – Коростылева Верка
с донорской медалькой на груди!
Кипа
Не так уж много в мире синагог.
Их посетителей не так уж много тоже.
А кипа просто так лежит в прихожей-
любых вещей не лучше – не дороже,
чем шуба, чем ботинки, чем сапог.
Не надо без конца про свой удел,
как вор бывалый – про его наколку,
без умолку – но, бросив взгляд на полку,
возьмите и наденьте же ермолку-
к тем приобщитесь, кто уже надел.
К Всевышнему меж тысячи дорог,
найти б одну без войн и без картечи,
подсказок без и без враждебной речи,
когда Господь, обняв тебя за плечи,
провел бы в мир любви и синагог.
Мне снится дед. Видения храня,
я помню Гомель: двор, ворота,
мы у калитки…дождь… и от чего-то
он в радости: опять пришла суббота!-
он кипу надевает на меня.
* * *
На что похожа поздняя любовь?
На зимний пляж, продрогший и прохладный.
Снова на пляже. И тебе не вновь,
скрывать своих эмоций. Мне досадно.
Уходит день. Уходят волны спать.
О чём молчишь ты в шторме не услышу.
И всё-таки – как знать, как знать, как знать,
с душпорывом ветра сносит «крышу»…
…Как хороша её в песке ладонь…
Ладони наши – гнездышко надежды.
Потом – жилище…кофе… и огонь…
и на полу лежащие одежды.
Мессия из купе
Мы обменялись взглядами под стук колес экспресса –
случайной встречи невзначай забил живой родник.
Мессией вежливым в дверях, как форменный повеса,
улыбчиво «Чай будете?» – спросил нас проводник.
В купе дверное зеркало – в окно пейзаж гляделся –
на скорости движения размытая пастель.
Мессия-проводник пришёл и сам слегка зарделся,
мол, для двоих для вас у нас всего одна постель…
…Всю ночь дрожала на крючке клёш-юбочка Кристины
и проносилась сквозь леса, посты и карантины.
Мой понедельник
Дерево не посадил, бездельник
не построил дом, очаг храня…
Только сын – мой славный понедельник,
и не надо мне другого дня.
Мне успех его – всему порука!
Если он не смена мне – так кто ж?
И теперь я жду от сына внука,
чтоб лицом на деда был похож!
Тут и патриаршескую стать бы -
в доме том, что Ближний мой Восток,
эру милосердия застать бы
ну, не эру так хотя б лет сто.
Только, может быть, ещё до морга,
наплевать на разум и химер,
дать тому, кто в коме, дать свой орган,
но не почку. Сердце, например.
Всем еврейским девочкам в солдатской форме
Израиль крылатый, отчизна-причал,
не чувствуй себя виноватым,
что матери-дочки – начала начал –
идут по тебе с автоматом.
Храни их, Всевышний, в соцветии лет,
на них и пилотки нарядны…
Из мук и лишений выводит на свет
еврейская нить Ариадны.
Порою с невзгодами не совладать,
беда проступает местами,
но девичью нежность, и силу, и стать
Израиль встречает цветами.
76
Тому, кто совершенен, место в музее.
Эрих Мария Ремарк
Напиши хоть про шторма,
чайку белую на рее –
разбазаришь задарма
что ни ямбы, то хореи –
или как один монах
стал пиратом на Ла-Манше,
или облако в штанах,
где-то читанное раньше…
Строк раздёрганы тома,
ритмы с рифмами из ваты.
Надо выжить из ума –
наковыривать цитаты!
Лучше рыбок заведи
в пол-литровой чистой банке –
им сквозь марлечку цеди
