Что интересно, всего в нескольких шагах оказался неплохой поток снарядов, молотящих по мертвому орку – наверное, у какого-то стрелка сбился прицел. Я решил ему помочь. Последним, что я услышал, были звенящие удары по знамени, получившему кучу новых дыр, и тихие влажные разрывы, когда мое тело постигла та же участь. Я умер еще до того, как упал на землю.
– Как думаешь, Газкулл понял, что это все же был ты? – спросила Фалкс.
– Макари думает,
– Так это произошло вновь? – предположила женщина, подняв брови.
– О,
– Но у Газкулла было для тебя дело, и он призвал его выполнять, – спросила Кассия, кусая губу в попытках понять подлый моральный мир Макари, – разве ты не оскорблял Горка и Морка, каждый раз сбегая?
– Не, – раздался переведенный ответ. – Только Газкулла. Не думаю, что в те дни он знал, чего хотят боги. Не думаю, что ему было до этого дело.
– И все же, – продолжила Кассия, с пробившейся в интонациях старой жесткостью карательного легиона, – он отдал тебе приказ.
Когда Кусач перевел это, Макари засмеялся.
– Ты правда не понимаешь гротов, так ведь, большой человек? Помнишь, что я говорил раньше – для грота попытаться сбежать от хозяина не богопротивно. Орк должен доказать свое право на власть, остановив его. Ну, это оно и было, но больше.
Макари принялся за рассказ о почти бесконечной, все более изощренной череде призывов от Газкулла, за которыми почти незамедлительно следовали столь же изобретательные смерти от Макари. И исходя из описаний, казалось, что при каждой встрече этих двоих – хоть и краткой – орочий вождь становился все мрачнее. Становилось понятно, что дисфория, поглотившая орка во время осады улья Гадес, так и не прошла окончательно. Боги («Или та часть безумия, которую он принимал за их голоса», – благочестиво поправила она себя) продолжали молчать в его растерзанном черепе. И когда война за Армагеддон разрослась до апокалиптической, в пике став вечной ничьей, слабость Газкулла, кажется, вновь одолела его.
Фалкс почувствовала, что в этой части допроса можно надавить еще.
– Если ход сражений, который я составила по этим... болезненным сценам, верен, – сказала она прервав Кусача на середине рассказа о том, как Макари до смерти забил себя гаечным ключом, – то мы, видимо, подходим к той точке, когда Газкулла последний раз видели на Армагеддоне. И я полагаю, что Макари может знать что-то о том, почему он ушел.
Когда переводчик передал это пленнику, Макари поначалу молчал. В медленно покачивающемся конусе света от лампы в камере, его глаза то выходили, то вновь попадали в тень. Освещаясь, они то казались пылающими от ярости, то мрачными от сожаления. Фалкс вновь разозлилась от тщетности попыток определить чувства грота по лицу, способному лишь на различные вариации злобы. Однако, в итоге, Макари мерзко оскалился.
– Да, – сказал Кусач, – он говорит, что знает.
– Я не буду извиняться, – сказал Газкулл, хмуро глядя на меня с самого красного неба, какое я видел.
– Я не буду извиняться, – повторил он, убрав руку с моего плеча и выпрямившись во весь рост, – потому что я не перед кем этого не делаю. Ни перед любым другим орком. Ни перед самими богами. И явно не перед гротом – не важно, какой подлой, выводящей из себя скотиной он является.
Вокруг босса закружилось густое облако дыма, сначала скрыв его, а потом осветившись изнутри злобным светом, когда прикрепленная к клешне пушка вновь выстрелила по какой-то цели, сокрытой дальше во мгле. Однако я этого не услышал, или, по меньшей мере, не заметил шума: каждый нерв моего тела истошно вопил от боли ожога, оставшегося там, где он меня коснулся. В этот раз казалось, что прожигает до костей, и я мог только стараться не уронить знамя, зажатое, как я теперь понял, в пальцах моей левой руки.