Потрясенный его великодушием, я принял приглашение и в полной тишине спустился вместе с ним на общественный этаж. На прощание он протянул мне клочок пожелтевшей плотной бумаги и загадочно произнес:
– Если жизнь не ладится, обращайтесь к Энди – справимся.
Когда седеющая шевелюра растворилась в толпе, я посмотрел на бумажку:
ЭНДРЮ К. РЕДНИК
Аналитик-фрилансер
и
общественный мозгокопатель
Пожав плечами, я смял визитку и поискал глазами общественную урну. Вокруг не было ни одной, поэтому я сунул бумажку в карман и забыл о ней; меня заботили другие, более важные дела.
Я принял общественное выражение лица и слился с толпой, проходящей мимо Статистического центра. Улица, конечно, общая, там ни у кого нет права на невмешательство в частную жизнь. На улице мы все безликие.
В потоке людей я славировал в метро и доехал до дому, как полагается: руки сложены на груди, на глазах – затемненные очки, взгляд прикован к воображаемой точке над головой самого дальнего пассажира. Мысли причиняли мне неимоверные страдания.
Я был статистиком 1-го разряда. Это хорошая должность, меня она вполне устраивала. Еще бы. На ежегодном Экзамене меня, как и всех остальных, проверяли, присваивали разряд и назначали на должность. Статистик 1-го разряда – идеальное место для человека с такими, как у меня, умственными способностями и психологическим профилем.
Есть один отличный афоризм из почти забытой экономической теории: «От каждого по способностям, каждому по потребностям». Он не сработал в пользу почти забытых экономистов, потому что теория оказалась не экономической. Теория оказалась психологической, а методов определения способностей и потребностей человека они не знали.
Это случилось еще до Киндера. Теперь психология стала наукой, и наше общество хорошо функционировало. У каждого имелась работа, соответствующая его талантам и психологическим потребностям, и каждый был счастлив, потому что его потребности удовлетворялись.
Детей воспитывали по науке, а когда они вырастали, к ним относились как к человеческим существам, обладающим определенными неотчуждаемыми правами. Выстроенному таким образом обществу ничего не оставалось, как быть счастливым.
Сотню лет мир стоял на ровном киле. Не двигался, потому что уже прибыл к месту назначения. Больше ему никуда не хотелось, да и не требовалось. Все были в достаточной мере счастливы; при этом бурных восторгов никто не испытывал.
Восторг – опасное чувство. Как статистик, я знал, что все на свете уравновешивается. За бурный восторг придется платить несчастьем. Это крайности, которые раскачивают лодку и угрожают психическому здоровью общества.
Поэтому я работал с теми вещами, которые любил – с Компьютером, цифрами, графиками, – в достаточно счастливом мире, безоблачном и приватном.
Неделю назад все изменилось. Мир остался приватным, но поблек.
Потому что я был тем, кто я есть. Я это заметил. Потому что я был тем, кто я есть, знал, что это значит, и молчал.
А теперь, поскольку я тот, кто я есть, мне надо с этим что-то делать.
Дом мой – обычный дуплекс. Через общий подъезд я вошел в свое жилище и сел за письменный стол. Довольно долго подождав, чтобы жена заметила мой приход – на случай, если она развлекается с любовником, – я нажал кнопку: нужно выговориться.
Обычно если мужчине хочется выговориться, последним человеком, кого он для этого выберет, будет жена.
Через мгновение экран загорелся. На нем возникло встревоженное лицо моей второй половины. В другое время я озаботился бы тем, не я ли причина ее беспокойства. Наида была хорошей женой, подходила мне в интеллектуальном и эмоциональном плане и казалась мне красивой.
– Норм! – воскликнула она. – Что случилось? Ты пришел домой на двадцать пять минут раньше положенного.
– Если ты не занята, – официальным тоном изрек я, – я бы не отказался пообщаться с тобой.
– Так рано? – Она удивленно раскрыла глаза.
– Если удобно, – сухо добавил я.
– О, конечно, – торопливо откликнулась она. – Дашь мне… пять минут?
Я кивнул.
Она появилась в общей комнате всего через три минуты – в самом прозрачном своем пеньюаре, необычайно красивая и соблазнительная, однако мой мозг занимали совсем другие мысли.
– Я только что разоблачил волну преступности, – несчастным тоном произнес я.
Улыбка жены сменилась разочарованием, затем ее лицо приобрело полагающееся ему выражение мягкой заинтересованности.
– Что такое преступность? – осведомилась она.
Я подготовился к этому вопросу: успел спросить у Компьютера.
– Действие, которое угрожает разрушением структуры общества или осуждается законом.
– Как вторжение в личное пространство? – живо спросила она.
– Хуже, Наида, – тяжело вздохнул я. – Гораздо хуже.
– Что может быть хуже вторжения в личное пространство?
– Воровство, – сказал я грубым, резким голосом.
– Воровство?
– Присвоение не принадлежащей тебе вещи.
– Не понимаю, чем это хуже вторжения в ли… – простодушно начала Наида.
