Оборотень легко взял след Михеича и углубился в лес. Но обрадовался рано. Вскоре след вывел на небольшую проплешину, и в нос ударила дикая вонь перерождённого. На траве валялись знакомые ножны и лукошко. Ножны ещё пахли лешим, а вот лукошко уже смердело Вернувшимся.
Тал покрутился, выискивая другие запахи, снова нашёл след домового, и практически сразу разочарованно зарычал – след обрывался у старого дерева.
Зато Вернувшегося сложно было не учуять. Как и дорогу, по которой он шёл. Волк припал к земле, ещё раз втянул мерзкий запах и побежал дальше, ориентируясь уже по нему.
Перерожденец петлял, зачем-то возвращался назад, делал лишние круги и вообще вёл себя странно. Как будто одичавшего лешего заморочил и водил кругами другой леший.
В конце концов странная дорога вывела к болоту. Здесь зов амулета усилился, и Тал без труда отыскал его в ближайших кустах. А рядом учуял кровь. Человеческую.
Шерсть на загривке встала дыбом. Он вернулся к краю болота, снова попытался взять след возвращенца, но тот обрывался у самой кромки зеленоватой воды.
Тал остановился, чувствуя, как замирает сердце, и мир переворачивается, а потом закинул голову и завыл. Страшно и тоскливо.
– Все вы, женщины, бессердечные и жестокие, – Михеич сидел на столе и ронял слёзы в миску с водой, предназначенной для почищенной картошки. Сама картошка лежала рядом, но внимания домового пока не удостоилась.
– А ещё коварные, корыстолюбивые, беспринципные и непостоянные, – подливал масло в огонь Джек, кружа под потолком и ехидно посмеиваясь.
Несчастный влюблённый страдальчески вздохнул, по носу скатилась ещё одна солёная капля.
– Может, ты где-нибудь в другом месте полетаешь, а? – я выразительно посмотрела на тыкву. Но та только злорадно ухмыльнулась и заложила ещё один головокружительный вираж.
– А я её так люби-и-ил… украшения дари-и-ил… сласти всякие… цветы, а она… в-веник, говорит, – всхлипывала жертва чужой бессердечности.
– Да не переживай, мы тебе другую найдём, ещё симпатичнее этой, – я взяла картошку и принялась её чистить. Не то чтобы это было моим любимым занятием, но не заставлять же страдальца ещё и батрачить.
– Краше моей Береники не-е-е-еееет, – провыл в ответ Михеич и неожиданно сунул голову в миску с водой.
– Эй, ты чего!
Я попыталась вытащить домового, но маленькие пальчики с такой силой вцепились в деревянные края, что отодрать их не представлялось никакой возможности. Благо, в процессе борьбы большая часть воды вылилась и топиться стало не в чем.
– Пусти, больше жизнь мне не мила! – возмущённый Михеич отбросил чашку и кинулся к печи.
– Ты лучше к болоту беги, там уж наверняка, – посоветовал Джек.
– И почему меня проклЯтый возвращенец не сха-а-арчил?!
Всё-таки нечисть не так далеко ушла от людей в плане непостоянства. Ещё час назад домовой совсем не хотел помирать и всячески подгонял меня скакать по утопающим под ногами кочкам активнее. А когда обезумевший леший нас всё-таки догнал, так забористо высказался о моей неторопливости, что я не знала то ли обижаться, то ли восхищаться его красноречием.
Спаслись же мы по чистой случайности. Или моей глупости – тут как посмотреть. В общем, в какой-то момент на меня напал ступор – я не смогла сориентироваться, в какую сторону скакать дальше, и остановилась.
Вернувшийся, который почти нас догнал, тоже замер, ожидая какого-то подвоха. И тут решающим оказался вес. Даже вдвоём с Михеичем мы оказались легче твари, поэтому уходили на дно медленнее.
Когда существо наконец-то опомнилось и попыталось перепрыгнуть на соседнюю кочку, произошло нечто странное. Джек спикировал на меня, перепугал, заставив вскинуть для защиты руку (из-за чего домовой оказался в воде), и с моих пальцев слетело несколько ярких золотистых искр. Искры зависли в воздухе, засияли ярче и роем обозлённых пчёл устремились прямо в морду чудовищу.
Тварь попыталась увернуться, оступилась и плюхнулась в воду. Засучила лапами, цепляясь за ближайший травяной холмик, но светящиеся огоньки продолжали атаковать до тех пор, пока над страшной головой лешего не смокнулась буроватая жижа. После этого искры угасли.
Но не успели мы облегчённо выдохнуть и выловить отчаянно ругавшегося домового, как объявилась Береника во всей кикиморской красе и заявила мокрому и замёрзшему Михеичу, что больше никогда не желает его видеть. Во-первых, он натравил на их мирное болото Вернувшегося и подверг её бесценную жизнь опасности. Во-вторых, обнимается у неё на глазах с какой-то зеленоволосой вертихвосткой. Это уже был камень в мой огород.
Несмотря на все обвинения, мысль утопиться в тот момент домового почему-то не посетила, хотя условия были самые подходящие. Более того, отвергнутый воздыхатель обозлился на непостоянную пассию и заявил, что ему и самому надоело по сырым болотам за тридевять земель таскаться к какой-то привередливой лягушке. Однако чем ближе мы подходили к дому, тем грустнее он становился.
И вот теперь скис окончательно.
