Где моя страна, чувак? Америка, которую мы потеряли полностью

Это была одна из тех ночей после затянувшейся вечеринки, когда в тот самый момент, как ваша голова касается подушки, в ней словно включается какой-то мультиканальный телевизор, и вы никак не можете отыскать пульт дистанционного управления, чтобы его выключить. Я отмечал с друзьями и любимыми гибель Удея и Кусая Хусейнов. Нельзя не признать, насколько важно собираться вместе с близкими, когда нашему правительству удается поймать и убить «тех, кто нам не нравится». Но один лишний стаканчик текилы под скандирующие крики «Кусай! Куcaй! Кусай!» — и даже я не выдержал. Так бурно я не отмечал ни одно событие с тех пор, как в штате Техас едва не казнили того слабоумного^[126].

Ладно, вернемся к моей основной мечте. Она была настолько реальной, что я чувствовал себя Скруджем^[127]*. Внезапно я очутился в будущем. На дворе стоял 2054 год, и отмечался мой столетний юбилей. Не знаю, или несколькими годами раньше я присоединился к сторонникам здорового питания, или в мире по какой-то причине закончился «Бен и Джерри^[128], потому что для ста лет я выглядел весьма неплохо.

В этом сне меня неожиданно навестила моя праправнучка Анна Коултер-Мур^[129]. Понятия не имею, почему ее назвали именно так, а спросить я побоялся. Праправнучка сказала, что готовится к устному ответу на уроке истории в шестом классе школы и хочет кое-что у меня спросить. Но свет не горел, компьютера у нее не было, и воду она пила не из бутылки. Вот как, насколько я могу вспомнить, проходил наш разговор...

АННА КОУЛТЕР-МУР: Привет, прапрадедушка! Я захватила для тебя свечу. Нашей семье почему-то на этот месяц выдали одну лишнюю. Я боялась, что нам с тобой для разговора не хватит света.

МАЙКЛ МУР: Спасибо, Анни. Слушай, а если после того, как мы с тобой все обговорим, ты оставишь мне карандаш, которым пишешь, то я его сожгу и хоть немного согреюсь.

А.: Извини, прапрадедушка, но если я оставлю тебе этот карандаш, мне будет нечем писать до конца года. А разве в твое время для письма не использовали что-то другое?

М.: Да, у нас были ручки и компьютеры, а еще такие маленькие устройства, в которые можно было говорить, и получался напечатанный текст.

А.: И что с этим случилось?

М.: Понимаешь, дорогая, для того, чтобы все это изготавливать, требовалась пластмасса.

А.: Ах да, пластмасса. И тогда все любили пластмассу?

М.: Это был волшебный материал, однако для его производства требовалась нефть.

А.: Понятно. После того как запасы нефти иссякли, нам приходится писать карандашами.

М.: Точно. Господи, как же нам всем не хватает нефти, правда?

А.: Когда ты был молодым, неужели люди были настолько глупы, что полагали, будто нефти хватит навеки? Или просто никто о нас не думал?

М.: Разумеется, мы думали о вас. Но в мое время наши вожди клялись на целой стопке Библий, что нефти предостаточно, а нам, естественно, хотелось им верить, потому что жить так весело.

А.: Ну а потом, когда нефть начала кончаться и вы почувствовали это, что вы сделали?

М.: Мы попытались выправить положение, взяв под свой контроль те регионы, где были сосредоточены основные запасы еще остававшихся нефти и природного газа. Ради этого велись многочисленные войны. Первоначально, во время войн в Кувейте и в Ираке, наши лидеры прибегали к таким отговоркам, как «У этого плохого типа есть страшное оружие» или «Эти народы нужно освободить». Нам очень нравилось слово «освободить».

Хотя в действительности войны велись ради совершенно других целей. Главным все время была нефть. Просто мы тогда еще не умели выражаться прямо.