Начал прибывать народ. Дядька с золотыми зубами, весь растрёпанный, загорелый, в наполовину распахнутой рубахе, бормочущий, что приходит в последний раз, и больше ни-ни, те две накрашенные, которые сидели на скамейке, девица в белых джинсах и сиреневых кружевных сапогах, с пухлой девочкой лет семи в вязаной шапке, пожилая женщина, обмотанная серым пуховым платком, и ещё куча людей.
Их было явно больше пяти. И они выстроились в свою, новую очередь. Я испуганно переводила взгляд с одного на другого. Мама не сказала, за кем именно она заняла!
А люди заходили и заходили, и места им уже не было в маленькой проходной. Я сообразила вскочить с дивана и встать в конец очереди. Передо мной было шестнадцать человек. Я не пятая! Мама меня убьёт, а самое главное, папу мы увидим только через сто часов…
Что-то капнуло мне на куртку, и я с ужасом поняла, что это мои собственные слёзы.
Вот бред-то!
Я попыталась вытереть их рукавом, но они текли и текли, паразиты, а не слёзы. Точно как тогда, когда я стояла за материнским сертификатом для Симбы.
Вдруг женщина, обмотанная платком, сказала хрипло:
– Ну, не плачь… Скоро свидишься.
Я хотела промолчать, но всё-таки не сдержалась:
– Не скоро! Мы вообще-то пятые были…
– Пятые? – спросил дядька с золотыми зубами. – В зелёном пальте твоя мамка, что ль?
– Да…
– Так она за мной занимала. Проходи.
Дядька чуть шагнул в сторону, и я встала за ним. Кто-то в очереди улыбнулся, кто-то нахмурился.
Я обрадовалась, но потом снова вся сжалась в комок. Мне было страшно звонить. Вдруг я забуду сказать что-то важное и нас не пустят к папе из-за меня?
Я стала шёпотом повторять имя папы, его фамилию, год рождения. Отряд.
Вроде всё помню. Но всё-таки – вдруг? И где Костя, сколько можно пить чай?!
Влажной от волнения ладонью я схватила трубку.
– Говорите, – строго сказала дежурная.
Я назвала имя, фамилию и отряд и вдруг поняла, что забыла год рождения! О боже!
– Год? – нетерпеливо спросила дежурная.
– Сейчас… Извините…
Я схватила себя за прядь волос, дёрнула изо всех сил, но не помогло.
– Так какие там грибы, – сказала дежурная, – я опята за грибы не считаю, никогда их не беру.
Она сказала это кому-то другому, но их домашняя болтовня совсем сбила меня с толку. Какие грибы? Год надо вспомнить!
За моей спиной заволновались и заворчали, но, к счастью, вошёл Костя.
Он крутил на пальце автомобильные ключи. Я посмотрела на него, вспомнила, как только что они с мамой обсуждали, какого числа Косте с Иркой лучше жениться. И в памяти всплыло, как мама учила меня, маленькую, запоминать папин год рождения. «Папа родился седьмого числа восьмого месяца пятьдесят шестого года! Запомни, Лиза! Семь на восемь – пятьдесят шесть!»
– Пятьдесят шестой! – выпалила я в трубку.
– Да нашли уже, – отозвались там. – Ждите, пока начальник подпишет.
– Справилась? – спросил Костя, когда на деревянных от волнения ногах я подошла к нему.
– Ага…
Я хотела сказать ему: «Спасибо, что пришёл», но боялась, что он не поймёт.
Кабинет начальника был в соседнем здании. Когда я шла по мрачным коридорам, вдоль дверей запертых кабинетов, я наконец поняла, на что похожа тюрьма. На больницу. Свои порядки, свои правила, всё решают главные – врачи они или начальники тюрем, и никого отсюда не выпускают, пока не сочтут нужным. Я содрогнулась. Аппендицит у меня был пять лет назад, но я до сих пор помню, каково это – лежишь в четырёх стенах и не знаешь, когда тебя выпустят, а все приходят тебя навещать и уходят домой – спать в своих кроватях.
Вот только разница – меня-то ради благого дела в больницу положили, а папа как сюда попал…
Я нашла маму в толпе тех же самых тёток и дядек, они сформировали новую очередь и нервно поглядывали друг на друга. Были и те, кто ещё по телефону не звонил, а решил сначала подписать заявление у начальника тюрьмы. Например, у окна стоял старый таджик со слезящимися красными глазами и грустно смотрел на очередь. Мама в ней была вторая и поэтому не слишком волновалась.
Мы с ней тоже подошли к окну, и таджик стал грустно смотреть на меня.
– Видишь? – показала мама. – Вон там между заборами – полоса? Там земля.
Я не видела, но кивнула.
– Они её рыхлят каждый день.
– Ой, – подключилась одна из накрашенных тёток, тоже подойдя к окну, – а я видела, как рыхлят. И спрашиваю у одного – огурчики, что ли, сажаете? Весной дело было. А он, знаете, усмехнулся и говорит: «Ага…Огурчики…»
– А что на самом деле? – спросила я, увидев наконец эту землю.
– Это контрольно-следовательная полоса, – объяснил подошедший Костя.
– Чтобы следы было видно, если кто-то убегает, – прошептала мама.
– А ты откуда знаешь? – спросила я у Кости.
– Книжки про пограничников в детстве читал.
– А вон…
У мамы вдруг пропал голос.
– Чучело, – тихо сказала она.
Правый уголок её губ пополз вверх, словно она собиралась улыбнуться, да так и застыл.
Она указала на пугало без головы рядом с той полосой, на которой должно быть видно следы. У пугала не было головы, зато оно было наряжено в тёмный свитер.
– Одето как…
