— Ко мне теперь без дела не ходят. — Он вздохнул. — И прекрасные леди не являются без забот. Все помню: вас, вашего несносного мужа, храброго мальчика помню…
— Он убит! — вырвалось у меня. — Подло застрелен в Алабаме.
Президент опустил глаза, сожалея, зачем и я говорю ему о смертях, когда на это есть генералы.
— Его звали… Томас! Видите, помню! Я скоро забываю только тех, кому удается выклянчить у меня доходную должность.
— Тогда я ничем не рискую: я не за должностью.
— Сейчас и я вас удивлю. — Он открыл бюро, вынул матерчатый комок и развернул его на ладони: камень! — Не узнали? Это маттунский, он разбил ваше окно. Я тогда сунул его в карман: все-таки первое покушение.
— Разве были еще?
— Я не заметил, но охрана утверждает, что я не замечаю по рассеянности. — Он запеленал камень и спрятал его в бюро. — Если кто-либо захочет убить меня, то он и сделает это, хоть носи я кольчугу: есть тысячи путей достичь этого. А теперь садитесь и расскажите о своем деле.
— Разве вы из газет не знаете о суде над Турчиным?
— Газеты лгут, я предпочитаю к вечеру забыть читанное поутру. Да и место надо освободить для завтрашней лжи.
Мне не нравилось, что он уклоняется от разговора.
— В минуты отчаяния я говорила себе: сегодня мы услышим голос президента, он остановит суд…
— Тот, кто имеет право помилования, не смеет торопиться: иначе что же останется правосудию.
Я рассказала ему о войне в Миссури, о нужде волонтеров и катастрофе на Бивер-крик.
— Но вы так рассказываете, — прервал он меня, — будто всему были свидетелем?
— Я не расстаюсь с полком: я полковой фельдшер.
— В седле?
— Не в карете же, мистер Линкольн. И не в фургоне. В седле.
— Как это возможно?! — Он поднялся с кресла, и меня подмывало встать. — Не дурной ли это пример?
— Дурным примерам следуют особенно охотно: но ведь ни одна леди не села в седло!
— Несносная же вы пара! Это русская кровь такова?
— У нас кровь республиканцев. Сегодня я взяла право воевать за республику, а завтра буду с теми, кто потребует и другого права для женщин — вотировать на выборах.
— К тому времени я удалюсь от дел, вы будете вонзать свои бандерильи в другого быка! — Он вытащил такой же огромный платок, в какой был завернут камень, и утер выступивший на лбу пот. — Неужели нельзя было обойтись без суда?
— Когда терпит поражение храбрый генерал, он думает о том, как нанести новый удар; бездарность — ищет виноватых.
Он вставал и садился в забывчивости, не спросив разрешения, снял пиджак; подходил к окну, ероша волосы; услышав подъехавшую карету, сказал тихо: „Мэри вернулась…“; охватывал грудь руками, так, что пальцы едва не сходились за спиной; несколько раз, приставив к губам костлявый палец, останавливал секретаря, появившегося в дверях, и слушал, слушал, молча вышагивал по кабинету, когда я умолкала, и вдруг остановился против меня:
— Вы только что проехали Алабаму, Теннесси и Кентукки — каков там урожай?
— Все уродило: кукуруза, маис. — Я готова была рассердиться. — Хлеба хорошие, они теперь сеют много пшеницы.
— Как жаль: всё возьмет Ричмонд. А ведь и нам надо!
— О тамошнем хлебе не печальтесь, господин президент, — сказала я со злостью. — Даже и не отступив, Бюэлл не позволил бы голодным солдатам взять и бушель зерна.
— Хватает ли там людей? Я имею в виду солдат.
— Солдат достаточно; не хватает решимости воевать.
— Ну, а Вашингтон, как вы нашли его?
— Я впервые в столице…
— И каково впечатление?
— Солдат и офицер так много, что как бы они не перестреляли друг друга при первой тревоге!
Он воздел руки и рассмеялся, оглядываясь и будто сожалея, что меня не слышит никто, кроме него.
— Если бы я дал Мак-Клеллану столько солдат, сколько он требует всякий день, ваш кеб не смог бы проехать к Белому дому. Солдатам пришлось бы спать стоя! Швед Эриксон, один, принес больше видимой пользы, чем все наши генералы совокупно. Он построил железный „Монитор“, и я, по крайней мере, знаю, что это такое: „Монитор“ плывет, движется, стреляет! Мак-Клеллан — великий инженер, но у него особый талант, он создает неподвижные двигатели.
— Подвижным генералам приходится солоно, — сказала я напрямик. — Обозам не поспеть даже и за пехотой, и, если южный хлеб запретен, солдат вынужден отступить.
— Меня все торопят! — сказал он с горькой улыбкой. — Я отстраняю от службы одних генералов, других предаю суду, третьих — сам опасаюсь, ну, а четвертых, быть может самых энергичных, защищаю от здешней своры. А ведь надо еще и воевать, госпожа полковой фельдшер.
— В полку меня зовут мадам!
— Уверяю вас, мадам Турчин, что, появись у нас свой Наполеон, мы бы и ему не дали цены. — Он приблизился ко мне и посмотрел в глаза. — Теперь вы вкусили всего, ягод и терний, скажите: вы не жалеете, что переплыли океан?
— Мы не искали готового, готовое — в лавках и лабазах.
Он прислушался к шагам на лестнице.
