Мать открывает и закрывает рот, выдавливает из себя улыбку.
– Пойдем на кухню, я приготовлю тебе что-нибудь другое. Обещаю: ничего не подложу. Сама проследишь.
Я иду за ней в гостиную этой хибары. Вся мебель сделана из хлипкой древесины, как будто ее мастерили три поросенка. За сиденьями возле камина есть уголок с крохотной кухней. В другом конце комнаты закрытая дверь, примыкающая ко входной двери.
– Там заперто, Тесса, – предупреждает меня мать. – И на много миль вокруг никого нет.
Она усаживает меня на диван напротив кухонного уголка. Я наблюдаю, как она открывает банку с фасолью и греет ее на дровяной печке. Замечаю, что руки у мамы крепкие, здоровые, и я представляю себе, как она сама колет дрова.
На одном из ящиков висит замок, и мне остается только догадываться, что там хранится еще утварь. На меня накатывает волна дурноты. Неужели она планировала это с тех пор, как узнала, что я вернулась в Фейетт?
Аннетт ставит передо мной фасоль на кофейный столик, сделанный из треснутого пня. Я не обращаю внимания на миску.
– Если ты мне не расскажешь, кто убил Лори, тебе придется вынести отсюда мой изможденный труп.
– Лори убил Уайатт Стоукс, – говорит мать. Она не смотрит на меня, когда произносит это.
– Он этого не делал, – говорю я. – Это была Джослин? Джослин ее убила?
Аннетт глядит в окно. Она ничего не отрицает, но зачем защищать Джослин сейчас? И лгать мне, когда я взаперти и мне некому об этом проболтаться?
Мать прижимает руку к моей щеке. Рука загорелая, мозолистая. Я воображаю, как она стискивает шею Лори.
Мать не защищает Джослин. Она никогда не защищала ее.
– Господи, Лори знала, – говорю я. – Той весной Аманда Стивенс покончила с собой после того, как в Сеть утек анонс книги Бренды Дин. Фото Мэйси было во всех новостях – так Лори и вычислила. Тебе пришлось убить ее, чтобы она никому не сказала.
Взгляд матери останавливается на мне.
– Перестань.
– Поэтому ты не боролась с бабушкой за меня, – говорю я. – Ты не пришла за мной и не стала звонить в полицию, потому что не могла рисковать, что все узнают, что ты – ненормальная похитительница детей…
Аннетт молниеносно кидается на меня, останавливая поток слов сильной пощечиной. Она прицелилась слишком низко и попала мне в челюсть. Я облизываю губу – крови нет. Она глядит на меня и морщится, как будто не верит, что пошла на такое.
Она никогда, никогда не била меня или Джослин.
Я бросаюсь на Аннетт, но она закрывается от меня локтем. Заставляет меня сесть на диван. Я пытаюсь освободить руку из ее захвата, но она сильнее.
Отец был сильным. Я – слабая.
Аннетт хватает меня за челюсть.
– Открой рот.
Я сжимаю челюсти, но она давит мне на лицо, пока у меня не начинают слезиться глаза. Я открываю рот и ненавижу себя за то, что дала волю слезам. Аннетт засовывает руку мне в рот и кладет таблетку ближе к глотке, ведет меня на кухню и заставляет запить ее водой. Руку она держит у меня на затылке. Я дергаюсь, чтобы засунуть в горло палец, но она хватает меня за руку.
– Если тебя стошнит, придется повторить процедуру, – говорит она мягко.
Она заставляет меня сесть на диван, а сама садится на другой его конец, наблюдая за мной. Я гляжу на нее в ответ, пока у нее не вырастает еще одна пара глаз, а голова не раскалывается на две части. Я закрываю глаза, борясь с новой волной тошноты. Даже если бы у меня получилось выблевать то, что она мне дала, уже слишком поздно. Когда я просыпаюсь, мне становится еще хуже: видимо, эффект от таблеток, которые она мне дает, накапливается.
С того времени как Аннетт забрала меня из больницы, вряд ли прошло больше дня. Мэгги придется выждать минимум сорок восемь часов, чтобы полиция позволила ей доложить о пропаже человека. Скорее всего, я пробуду тут дольше, пока до кого-нибудь не дойдет, что я ушла с матерью не по своей воле.
Я трогаю карман, в котором вчера ночью лежал телефон. Аннетт точно его забрала, хотя от него здесь не будет толка: батарея села еще несколько часов назад.
Я проваливаюсь в туманное пространство между сном и явью и оказываюсь на переднем сиденье маминой машины восемь лет назад. Выкарабкиваюсь из нее, мои маленькие ножки путаются в обертках от фастфуда, и я бегу по шоссе.
Однажды она дала мне сбежать, и по выражению ее лица понятно, что она никогда не допустит этого снова.
Я просыпаюсь на диване. Поднимаю руку, чтобы вытереть слюну, засохшую в уголке рта, и выплевываю ругательство. На моих запястьях пластиковая стяжка. Поднимаю руки ко рту и пытаюсь разгрызть пластик. Челюсть болит, как будто во сне я скрипела зубами. А может, это побочный эффект от таблеток.
Звук открывающейся передней двери заставляет меня опустить руки. Дверь отворяется, и плечом вперед заходит Аннетт. В руках у нее наколотые дрова.
– Хочу пить, – хриплю я.
Аннетт кивает и кладет поленья.
– Я налью воды.
Я наблюдаю за изгибом ее спины, как она склоняется над печкой. Она зажигает спичку и бросает ее в розжиг, ставит на решетку кастрюлю.
– Жарковато для чая, – говорю я.
