Она оглядывается на меня из-за плеча.
– Это вода из ручья. Я ее кипячу, чтобы было безопаснее пить.
– Ты накачала меня таблетками и похитила, а теперь волнуешься, что я подхвачу бактериальную инфекцию?
Аннетт широким шагом подходит ко мне, садится на противоположный край дивана, ее взгляд на мгновение задерживается на моих запястьях.
– Ты – моя дочка и должна быть рядом со мной.
– Что ты меня похитила? – Меня трясет, и я опираюсь на подлокотник. Щиколотки тоже сцеплены пластиковой стяжкой. Глаза Аннетт сконцентрированы на мне. Они карие, как и у нас с отцом. Раньше мне никогда не казалось странным, что только у Джос глаза зеленые.
– Папа не знал, что она не твоя, да? – спрашиваю я. – Она сказала ему, кто она такая на самом деле, в тюрьме, много лет назад. Знаешь, что он сделал? Он попытался получить награду от семьи Мэйси Стивенс.
Аннетт встает, подходит к печке и проверяет кастрюлю с водой.
– Бабушка мне рассказала о ребенке, – кричу я в истерике, отчаявшись вытянуть из нее ответ, – о том, который умер.
Аннетт вздрагивает всем телом.
– Поэтому ты украла Джос? Алан не стал бы заводить с тобой еще одного ребенка?
Она молча открывает буфет и достает стакан – банку из-под джема с Томом и Джерри на этикетке, одну из тех, что мы оставляли и мыли, чтобы потом из них пить.
– Твой любимый, – говорит она с кривой улыбкой.
– Отвечай! – кричу я. – Зачем ты ее забрала?
Она закрывает глаза, переносясь куда-то в собственный мир.
– Ты никогда не поймешь, что такое настоящий страх, пока у тебя не появится ребенок, Тесса. Знаешь, что я увидела в лице женщины по телевизору, когда она поняла, что ее ребенка нет в живых?
Аннетт шевелит поленья в печке и снова поворачивается ко мне.
– Облегчение, а не страх. Джослин со мной было безопаснее.
– Это не ее имя! – кричу я. – Ее звали Мэйси!
У меня сводит желудок, пока она проверяет воду, как будто меня и не слышала.
– Нужно больше дров, – говорит она. – Пойду на улицу, наколю еще.
В ее голосе слышится предупреждение, ясное как день. Аннетт – топор. Тесса – напичканная таблетками и ни на что не способная. Когда за ней закрывается дверь, я закрываю глаза. Я не дам себе заплакать: она снова даст мне снотворное или, того хуже, попытается меня утешить.
Я наблюдаю, как потрескивает пламя в печке. Наверно, дрова сырые после дождя, который прошел вчера ночью. Оглядываю кухню: пластиковые стяжки висят на некоторых ящиках.
Жду, пока за окном не послышится стук топора, и сажусь. Чуть подвигаюсь, ставлю ноги на пол и медленно, нерешительно встаю. Я чуть шатаюсь, но обретаю равновесие.
Крепче сжимаю стянутые вместе лодыжки и прыгаю на кухню.
Аннетт оставила один ящик открытым, но у меня внутри все сжимается, когда вижу его содержимое: пластиковые вилки, ножи, салфетки, все в упаковках из разных фастфудов.
Гляжу на печку и, увидев, что Аннетт оставила рядом с кастрюлей, чувствую, как к каждой клетке тела приливает адреналин.
Коробок спичек.
Я еле засовываю их связанными руками в передний карман джинсов. Одергиваю футболку, насколько могу, и шаркаю обратно до дивана. Спустя несколько секунд возвращается Аннетт, ее руки пусты.
– Дереву надо просохнуть, – говорит она. – Поеду в магазин, привезу бутилированной воды.
Она подходит к дивану и помогает мне встать.
– Что ты делаешь? – спрашиваю я.
– Я не могу оставить тебя здесь, – говорит она. – Прости, Тесса.
Аннетт кладет руку мне на бедро, чтобы направить меня в спальню. У меня в горле появляется комок, пока она сажает меня на кровать и поднимает на нее связанные ноги.
Футболка задирается. Не успела я ее одернуть, как взгляд Аннетт падает на мой карман. Она прощупывает его, не меняясь в лице. Вытаскивает коробок спичек.
Сует их себе в карман и запирает за собой дверь. Я кричу до тех пор, пока не чувствую полное опустошение и не теряю голос.
Я просыпаюсь с полным мочевым пузырем и пульсированием позади глаз. Поднимаю руки – Аннетт разрезала стяжки, пока я спала. Проверяю щиколотки – они тоже свободны. Наверно, она думает, что оказала мне услугу, разрезав их.
За окном в темноте кого-то зовет сова. Я бреду к окну и пробую замок: он не поддается.
Я стучу в стекло, но только распугиваю стайку птиц на дереве. Стекло толстое, голыми руками его не разбить. В комнате нет ничего, кроме кровати.
Я стучу в дверь.
– Мне надо пописать!
Ничего.
– МНЕ НАДО ПОПИСАТЬ!
Можно кричать и дальше, попробовать пинать дверь голыми ногами. Что одно, что другое приведет к новой таблетке, засунутой в горло, или к новым стяжкам. Я скидываю штаны, писаю посреди комнаты и возвращаюсь в постель.
Утром Аннетт видит, что я наделала, и молча вытирает пол кухонным полотенцем. Закончив, хватает меня за плечо и тащит в другую спальню.
Перед тем как она меня толкает в тесный квадратный туалет, я украдкой замечаю ряд карандашных рисунков над односпальной кроватью у стены.
– Это он их нарисовал? – спрашиваю я. – Папа?
– Твой отец построил этот дом. – Аннетт усаживает меня на унитаз и включает кран в ванне. – Это свежая вода с вершины горы.
Я наблюдаю, как капает вода.
