Черняев, махнув рукой в сторону приземистого кресла с широкими лапами-ножками, опустился на стул. Я задержалась на секунду у рисунка, с которого на меня смотрело прелестное девичье лицо – моё! – и села в предложенное кресло.
– Чай?
– Нет, спасибо.
– Спиртное не предлагаю, – губы скульптора сложились в кривую усмешку. – Завязал.
– Да… – кивнула я, чувствуя нарастающую неловкость. – Я понимаю…
– Да чего уж там! – он отвернул взгляд к окну и тяжело вздохнул. – Сам знаю, не дурак. Вот и Сашка меня за руку всё время хватал, остановить пытался… – он помолчал. – Через меня и мой грех всё случилось. Я виноват во всём.
– В чём, Антон Иванович? – осторожно спросила я.
– Да в аварии той, – он посмотрел на меня блестящими глазами. – Я сына в тот день из дома выгнал.
– Как – выгнал? – поразилась я.
– Очень просто, – скульптор горько усмехнулся. – На дверь указал и вещи вдогонку кинул. Ящик с инструментами.
– Какой… ящик?
– Его, какой ещё. Там инструменты всякие рабочие. Да не в них дело! Я сына выгнал из собственного дома! Ещё и плюнул в спину – мол, видеть тебя больше не желаю!
– Но… за что?
– Сволочь потому что последняя! Я, я сволочь! Это меня надо было в ту машину вместо Сашки за руль посадить да и въехать хорошенько, чтобы понял…
Хозяин закашлялся, побагровел. Я испугалась.
– Воды, Антон Иванович?
– Пустое! – он постепенно успокоился и замер, уставившись в одну точку.
Я боялась пошевелиться.
– А потом начался ад. Кома, видения эти пугающие… И больница, каждые полгода больница. Он в психушку, а я за бутылку. Нет, при нём больше ни-ни, но стоило только сыну за порог, как меня трясти начинает, и… – он махнул рукой. – Жил, словно в лихорадке, от зноя в мерзлоту погружаясь. Не знаю, на сколько бы меня хватило, если бы не ты…
– Если бы не я… – выдохнула я.
– Я, когда скульптуру ту лепил, о Сашке думал. О том, что вот вложу в неё тепло и здоровье, и силу великую, которая сына моего согреет, вылечит, разум прояснит. Тайно лепил, никто не видел. Ото всех скрывал, и от Сашки особенно. Гошка, балда, в корысти меня подозревал, а мне, между прочим, ни шиша от города не досталось, я даже имя своё не разрешил на статуе выбить!
– Так вот почему…
– Сергеич меня и так, и эдак уговаривал – мол, нехорошо, что его фамилия стоит, а автора – нет. Но я настойчив был. Пустое это всё. Тщета. Другую цель преследовал. Ну вот… Скульптуру установили, народу понравилось вроде, а Саша мой в то время в больнице лежал. Я руки потирал от предвкушения, представлял, как приведу сына к его мечте и как все его страхи и наваждения испарятся при дневном свете, а тут вдруг ты появилась!
– И вы испугались…
– Испугался, – признался хозяин. – Красоты твоей настоящей испугался, омута коварного, которым можно не то что больного, здорового мужчину сгубить. Видел я, как Сергеич на тебя смотрел!
– Да мы с ним просто приятели давние! – невесело усмехнулась я.
– Приятели – не приятели, а сын у меня один, и защитить, окромя меня да дружка его закадычного, некому. – Взгляд старика посуровел. – Отвечай, зачем пришла? Что тебе от моего Сашки надобно?
– Я… – у меня перехватило дыхание, но через секунду я продолжила. – Я собираюсь пополнить собой круг Сашиной защиты и поэтому… остаюсь здесь.
– Остаёшься? – он приподнял брови. – В Арбузове?
Я кивнула.
– Ты хорошо подумала? – после долгого молчания спросил скульптор, вложив в один свой вопрос тысячу.
– Да.
– Вона как…
Черняев упёрся взглядом в свои жилистые руки, окаменел, но я очень ясно видела, какой всполох мыслей вызвал мой ответ. Не знаю, сколько времени мы просидели в молчании, я отчего-то боялась посмотреть на часы, лишь отмечала про себя краткие отрезки вечности: дин-дон, дин-дон…
Наконец хозяин избушки зашевелился, и я сосредоточила на нём взгляд.
– Здесь жить собираешься? – он очертил глазами гостиную.
– Пока квартиру сниму… – фраза повисла в воздухе, зияя недоговорённостью, которая была понятна и мне, и ему.
– Добре.
Он встал, увлекая своим движением и меня.
– Можно один вопрос, Антон Иванович…
– Спрашивай.
– Эти часы, – я кивком указала на футляр для вечности, – откуда у вас?
– Часы? – он склонил голову. – Не знаю. Всегда тут стояли.
– А вы давно в этом доме живёте?
– Давненько. Пятьдесят лет уж.
– Значит, часы прежним хозяевам принадлежали? Ну, тем, кто до вас тут обитал?
– Нет, – отчего-то мои вопросы были неприятны скульптору, я это хорошо видела, но Глашкин укоризненный взгляд толкал меня на дальнейшие объяснения.
– Ваши родители их с собой привезли?
– Говорю же, всегда тут стояли.
– Тогда я ничего не понимаю, – призналась я. – Если вы говорите, что переехали сюда в детстве, но часы уже тут были, значит, они никак не могли принадлежать вашей семье.
– Могли. Моя семья жила тут всегда.
– А-а-а! – протянула я понимающе. – Значит, это дом ваших предков! Вот я недогадливая!
Мои слова вызвали в старике ещё большее недовольство, и я решила, что пора свой интерес сворачивать, пока он не прошёлся по мне бумерангом. Потом обо всём узнаю, тем более что времени для этого у меня теперь будет предостаточно…
– Ты обедал, Саш?
– Да…
– А если честно?
