«Ух, как бы я ее сейчас подмял! Пожалуй, даже н-е-о-д-н-о-к-р-а-т-н-о» — вполоборота рассматриваю раскрывшиеся тоненькие ножки Смирновой и оголившуюся половинку задницы, которую она, по-моему, сейчас специально выставила для меня.
В такой неоднозначной обстановке не забыть бы свою обувь, а то как будто первый раз в доме грозного отца своей мелкой пассии, а о себе оставлю неизгладимое впечатление рассеянного мужика, у которого из идеальности только симметричные носочные дырки на больших пальцах длинных стоп, вытаптывающих его зеленую коротко стриженную лужайку.
«Хм! И тут охренительный подтекст, а пошлость так и льется из меня! Да я почти поэт!» — мысленно даю себе установку понизить уровень сарказма и юморка до минимального и стать до пресности и скукоты серьезным и ни капли не строптивым.
В этом теремке шутить имеет право только папа — единственный глава семьи, очень важный и всеми уважаемый человек! А мне не стоит быть столь ретивым.
«Эх, Петя, Петя» — провожу ладонью по обнаженной женской попе и запускаю руку крепко спящей между ног. — «А у Тосика в районе киски жарковато! Потеет девочка и, хлюпая губами, секса просит. Нам бы как-то выбраться из города и порезвиться на природе, например» — заметочку в башке фиксирую, а затем гоняю, при этом неспешно двигаю ладонью, сжимая гладенькие складки, вытягиваю самый вязкий сок обильно секретничающей Смирновой.
— Ты что? — кобылкой взбрыкивает Тузик. — Обалдел?
— Тшш, тшш. Будем считать это твоим нижним поцелуем на мою удачу, — шаловливые пальцы, конечно, убираю, зато своими сильно пересохшими губами трогаю теплый мягкий зад. — Моя отзывчивая умница, жди меня.
— Ты сюда не вернешься! — рычит Антония. — Идиот!
Как знать, как знать!
— Итак, твое последнее слово, Тосик, — отстраняюсь от покоящейся на животе. — Приободри меня!
— Не груби моему папе, — бурчит, терзает сонной мордочкой подушку, и слегка — или мне это только кажется — приподнимает зад.
Подставляется? Она, похоже, просит еще немного приласкать?
— Я постараюсь, но ничего не обещаю, — улыбаюсь широко и, оттолкнувшись ладонями от пружинящей поверхности, встаю с кровати.
— Иди-иди, вали отсюда, а я, конечно же, ставлю на своего отца.
А вот и новый спор, по-видимому, организовался?
— Это очередное пари, Тоня? — зловещим тоном, почти как антивоенный манифест, декларирую.
— Правда жизни, Петенька. Мой папа таких, как ты, щелкает, словно перемалывает в жерновах жирные тыквенные семечки.
— Таких? — уточняю.
— Мягких, недоспелых, совсем зеленых — с-о-с-у-н-к-о-в, ищущих свою нишу в неспокойном мире!
— А почему тыквенные семечки? Не вижу связи: сосунки и семечки. Что здесь общего? — прищуриваюсь, обозревая великолепную картину в целом.
Смирнова сильно вытянулась, широко раздвинула свои конечности, растопырилась, изображая огромную океаническую звезду, шуршащую по илистому или коралловому дну.
— Трудно до ядра добраться, но папа…
А! Ну, теперь я понял! Ее папа может все, стоит только Сергею встретить достойного собрата, он будет грызть его, пока до пульсирующей сердцевины не дойдет? Уверен, что со мной разговор будет направлен в несколько иную плоскость. У меня есть кое-что в рукаве или кармане, во что я, предусмотрительно оставаясь нераскрытым, но от всей души и с ярко пышущим запалом посвятил его, когда с почестями хоронил эробизнес мелкой засранки, которая только провоцирует, но стОящего, за что я мог бы побороться, не дает.
Попробую-ка я еще разок!
— Вот если бы ты немного поощрила меня и сказала, что мы пара. Тосик?
— Сказать можно все, что твоей душе угодно. Если пожелаешь, то я даже могу предположить, что мы с тобой сто лет женаты. Это ведь никак не изменит того, что отец застукал тебя в моей комнате, совсем не припоминая, как ты так ловко прошмыгнул мимо него, ничем себя не выдавая.
Это правда! Это в точку! Тут мне нечем крыть. Я влез к ним в дом и даже не поздоровался с радушными хозяевами. Теперь не уверен, что в Гражданском кодексе есть статья, которая бы предусматривала за такое грубое нарушение щадящее наказание. Административка? Дешевый штраф? Ну, не принудительные же работы, наконец? Хотя, чего уж там, я бы не возражал здесь отработать свой справедливый — здесь без сомнения — приговор.
— Дождись, говорю, не засыпай, щенок, — склонившись над Тонькой, шепчу в лохматую макушку.
— Отвали, козел! — шустро ерзает и почти плюется лютой ненавистью, попадая прямиком в меня…
Чрезвычайно, даже чуточку пугающий, слишком тихий дом! А время-то не позднее — всего двенадцать или ноль-ноль часов. Не глубокая, а только зарождающаяся полночь: и ни туда, и ни сюда. Новый день как будто уже начат, а я за вчерашний еще перед неспящим Богом не рассчитался, хотя чудесно, весело и с большим походом в нем по-человечески нагрешил и даже кое-где немножко похозяйничал, воспользовавшись своей силой, ситуацией и своим незамолкающим задором.
