Я торможу и сцепляю зубы, безмолвно успокаиваю себя и про себя же посылаю несговорчивого и принципиально папашку на большой и жирный «на хрен».
Свежо на улице — май месяц, еще не лето; а в гостевом домике — я как-то о таком запамятовал, если честно — уже кем-то включен теплый свет? Подсуетился беспокойный папа, решил избавить от позора дочь и выпроводить из большого дома незадачливого, случайно затесавшегося ухажера.
«Не страшно!» — закладываю руки в карманы джинсов, присвистываю и подскакивающей походкой подбираюсь к двери в импровизированную гостиницу на огромной площади, выступающей в роли приусадебного участка весьма широкого двора.
Дверь, конечно же, не заперта, я сильно, даже нервно, дергаю полотно и стремительно просовываюсь только мордой внутрь. Ну что ж, и тут жить тоже можно, хоть одинокая кровать и ждет меня, раскинув одеяло, словно высунув язык в попытках поиздеваться над тем, кому это гостевое место уготовано.
«Охренительно комфортабельно, тепло и весьма гостеприимно, господин Смирнов. Но это вынужденное и временное неудобство мы с легкостью переживем» — брякнул в голове и тут же проглотил язык.
Антония на следующей неделе переедет ко мне! Обсуждению не подлежит — все решено и уже вступило в силу. С притиркой у нас вообще проблем не будет. Мы ведь с ней ютились некоторое время вместе и не подрались за вечно занятую ванную, за неопущенную крышку унитаза, и нахальное спанье по диагонали, зато резвились от всей души, и никто нам не мешал и не указывал, как жить, и где, с кем и когда душа скулит, рядом находиться, чтобы просто поддержать морально или физически.
«Тосик с распахнутыми ножками восхитительно хороша и, чудо как, похотлива» — скалюсь, подкатив глаза, вспоминая наше совместное с ней время.
Сон после охренительно бодрящего, по-видимому, исключительно меня, напитка как будто бы рукой сняло или шершавым языком слизало. Прохлопываю свои карманы на предмет завалявшихся сигарет и зажигалки. Я выкурю одну, а там глядишь, немного полегчает и накатит грусть-тоска, которая успокоит, сморит и заставит, наконец-таки, придавить щекой прохладную подушку.
Сажусь на ступеньки перед гостевым домиком и, прикрыв одной ладонью, как защитным куполом, найденную наконец-то сигарету, пальцами второй руки прижимаю клавишу и выпускаю на волю ярко-голубое острое пламя, к которому подношу кончик, который тут же занимается оранжевым идеальным по форме кругом.
«Замечательно!» — затягиваюсь, отшвырнув усовершенствованное цивилизацией огниво, задираю вверх голову, описывая чадящей сигаретой какую-то фигуру в окружающем меня пространстве, как тут же задыхаюсь и давлюсь никотином, который не мешало бы спустить, да только я, по-видимому, внезапно полностью парализован и увиденным контужен. Я стопроцентно сдох и отбыл в мир иной, а там такое вот наказание всех нехороших грешников любезно ожидает? — «Что за…?».
Прекрасный вид! Темно, но мне все точно и в исключительных подробностях, замечательно и очень даже откровенно видно.
Притворщица, мелкая зараза, мерзавка, вьющая из всех живых тонкие синтетические, почти нервущиеся под натяжением веревки, искусная манипуляторша и мелкая диверсантка курсирует виляющей походкой вдоль перил того балкона, который я уже дважды беспрепятственно перемахнул, чтобы проложить дорожку в ее милую и теплую берлогу. Антония, у которой ужасно болит искалеченная и подвернутая — исключительно по моей вине — нога, прогуливается в своей пижамке шустрого кузнечика, даже не прихрамывая. Хотя бы для проформы! Более того, стерва покручивает задом и поглядывает прямо на меня.
Смирнова знает, где я, потому что все точно видит и… Дрянь такая! Она ведь соблазняет? Тузик тормозит посередине, небрежно скидывает тонкие тесемки полупрозрачной маечки, затем протягивает через них руки и убирает полностью их со своих узких плеч.
Я раскрываю рот, удерживая прилипшую к моей нижней губе сигарету обильно выделяющейся, как у взбесившегося самца, завидевшего красивую и недоступную женскую особь, слюной. Сейчас бы не забыть вздохнуть, а то недолго насмерть поперхнуться.
— Стерва! — шиплю и хлопаю безжизненной никотиновой отравой. — Что ты там делаешь? — убираю сигарету и распрямляю ноги, не сводя с обнажающейся своего взгляда.
Она, похоже, ждет, когда я вынужденно займу более удобную позицию, пересяду, так сказать, в партер, но на природе, потому как я больше не замечаю никакого шевеления в том районе, зато четко вижу тонкий светлый силуэт, застывший прямо напротив меня, но все же на существенном возвышении. Я сильно сглатываю, давлюсь сумасшедше продуцируемой слюной и лишними объемами заглатываемого как будто второпях свежего воздуха, растираю остекленевшие глаза и негромко чертыхаюсь.
— Ну? Ну же? — рычу, дергая ногами. — Приступай! — командую и словно подаюсь на нее вперед. — Чего ты ждешь? — выхожу на свет и задираю голову. — Я готов! — развожу руки, показываю ей свои одновременно безоружность и нескончаемое желание смотреть, смотреть, смотреть… Смотреть на то, что она покажет!
