— Ты! Ты! Ты, черт возьми, — Антония, совершенно не скрывая слез, ревет и как будто в истерическом припадке мотает головой, — только ты показал мне мир! Я уже видела все. И мне достаточно, Петечка.
— Нет-нет. Мы будем много путешествовать… Это, вероятно, не очень удачное начало. Я хотел бы извиниться за то, что произошло на той посудине. Я не мог испортить все. Потому что…
— Я знаю, — касается моих губ, запечатывая их молчанием. — Ты рассказал, признался, доверился. Я никому, — отрицательно мотает головой, — никому не расскажу. Никто никогда не узнает. Я…
— Прости за то, что отказался от тебя. Тогда. В тот вечер. Я так хотел этого, хотел! Веришь?
— Да, — а положительность, к тому же, ресницами два раза быстро подтверждает.
— Мы ведь можем заново начать? Тос, скажи, что не возражаешь! Скажи, пожалуйста, что согласна попробовать. Я здоров… — заикаясь, последний факт ей сообщаю. — Все уже нормально. Я тебе клянусь!
— Мы? — как это ни странно, но интерес Антонии только лишь к множественной форме местоимения и полная апатия к чертову признанию.
— Мы! — вырываюсь из захвата, дергаю кровать, расшатывая изголовье. — Блядь! Да сними же это! Херня какая-то. Одна звезда и общая помойка — вот мой отзыв. Смирнова, я прошу тебя. Богом заклинаю!
— Петя…
— Сними! — приподнимаю голову и рявкаю ей в лицо. — Кому сказал!
Антония вздрагивает, но, всхлипнув, подбирается к замку, удерживающему меня, как дворовую собаку на будочной цепи. Пока она возится с застежкой, я пробую губами темный розовый сосок, который маячит перед моим лицом, затем спускаюсь ниже, прихватывая прохладную кожицу под грудью, облизываю, причмокиваю и бережно кусаю.
— Ай! Все, — вздрогнув, расслабляется и резко обмякает, опадает на меня, словно осенний листок, порывом ветра снятый с кроны векового дерева.
— Это я! Я! Я! Я! Те булочки — моя работа, — шепчу ей в ухо. — Мне нравится ухаживать, Ния. Нравится ухаживать только за тем, кого я…
— Спасибо. Про булочки папа во всем признался и все мне рассказал…
И всем в округе, по всей видимости, любезно растрепал! Эх, Сергей, Сергей!
— Я знала, что это ты! Хотела, чтобы лично подтвердил, чтобы признался и не отнекивался.
— Ты сильно напряжена, — двумя руками оглаживаю фигуру, выгибающуюся дугой при каждом моем прикосновении. — Тише-тише. Утро не заладилось? Все ж вроде было хорошо. Ты шутила, соблазняла, крутила этим местом, — несильно шлепаю по оголенной попе. — Что случилось?
— Не знаю, что со мной, — пожимает плечиками. — А как твоя рука? — смотрит себе за спину, через свое плечо.
— Все хорошо. Я не пострадал.
— Петь?
— Угу? Я слушаю тебя, — прикладываюсь губами к подрагивающей в неровном пульсе яремной вене на прохладной женской шее.
— Не смейся, пожалуйста.
Какой уж тут смех! За каких-то неполных тридцать минут, наверное, мы прошли через все и вспомнили всю нашу жизнь. Тут бы в депрессивную яму не погрузится от таких пронзительных признаний. А она про смех некстати вдруг припоминает!
— Я не смеюсь, — щекой потираюсь о висок.
— Не смейся! — бухтит, еще раз просьбу повторяя. — Обещаешь?
— Обещаю.
— Я хочу… — Тоня внезапно обрывает себя.
Смирнова странно замолкает, но водит пальцами по моей руке. Она легко царапает бицепс, задевает шею и щекочет ключицу, невесомо прикасаясь, а затем, как будто наигравшись, опять на старое место своей ладонью возвращается.
— Петр Велихов! — торжественно, как на параде, провозглашает.
— М? — отзываюсь на свое имя.
— Я делаю тебе предложение!
— Деловое? — подмигиваю, пока она этого не видит.
— Прошу тебя стать моим мужем. Если это деловой подход, то мое предложение — деловое и…
Что-что? Вот это, твою мать, охренительный поворот!
— Долго еще? — заглядываю в миску через хрупкое плечо.
В четыре руки размешиваем в стеклянной таре уже на протяжении десяти минут пенящуюся и посветлевшую от ритмичных слаженных движений яично-молочную массу. Готовим общаком омлет на наш совместный завтрак. Уже, по-моему, четвертый или пятый день подряд.
Туз в поварской команде как обычно выступает заводилой-предводителем, а я — настырный и упрямый, как правило, всегда голодный совсем не грозный «мимокрокодил». Движения синхронны и уверенны, а тихое, как будто осторожное, Тонино дыхание выровнено под невидимую прямую линию и не содержит сверхэмоциональных пиков. Мы действуем слаженно, командно, как будто по канону, а шаг в сторону или за край посуды незамедлительно карается законом.
— Тонь? — убираю свою руку. Уложив подбородок на ее двигающееся вверх-вниз плечо, провожу носом по щеке, затем медленно взбираюсь на висок и останавливаюсь в районе прикрытого волосами уха. — Слышишь?
— Угу? — она немного отклоняется, выкручивает шею, пытаясь отразить мою ползучую атаку.
— Как дела?
— Все хорошо, — быстро, как на ночь вызубренное, отвечает.
— Как ты себя чувствуешь?
— Отлично, — протягивает руку за мукой и солью. — Петь, отпусти, пожалуйста, — водит плечом, невысоко подкидывая мою расслабившуюся рожу. — Не мешай!
— Я не мешаю.
— Ты навалился на меня, а весовые категории у нас все же разные. Я закончу через пять минут, освобожусь и…
