Луций вздохнул. Времена, когда эти миры околдовывали его, были совсем в недалеком прошлом. Как в песнях Ариосто,[63] попадал он здесь в сказочные страны, населенные искусными карликами и великанами. Здесь действовали иные мерки, чем в мире людей, и встречались те немногие, сильные духом личности, сосредоточившие в себе всю сверхвласть. Они знали такие формулы, которые убирали последние препоны, и тогда богатства, мощь и оружие космоса начинали служить им. Раньше Луций радостно приветствовал сияющий зенит безоблачных высот. Теперь на него вдруг повеяло ужасом. Главный пиротехник, услышав его вздох, кивнул:
— Просто беда, вы правы.
— Что — беда? — спросил Луций.
Они стояли сейчас в зале с болидами — «громовыми стрелами» Перуна — и ракетами, частично скомбинированными с взрывными и прицельными устройствами. Они были представлены всех размеров — от малых баллистических ракет до моделей, подпиравших своды потолка. Их вид вызывал в памяти исторический период Больших огневых ударов. Как всегда случается в истории, после первого, вызвавшего ужас, ошеломительного удара от этих средств была частично найдена защита, и тогда Регент засекретил их. У него не было нужды прибегать к разрушительной силе урана — равного противника не было; ни у кого не возникала даже мысль оказывать ему сопротивление. Но в то же время и страха уже тоже не было.
— Беда, что это только муляжи. Даже модели пришлось заполнить песком. Заряды отправлены в тайники энергиона.
— Думаю, дай вам волю, Сиверс, Гелиополь давно бы уже взлетел на воздух.
— Новый город, во всяком случае, командор. Снисходительность Проконсула становится непонятной; ему бы следовало расплавить Центральное ведомство. Гамма-лучами-5!
Он постучал при этом по маленькому самоуправляемому реактивному снаряду, приплюснутому с обеих сторон.
— Надо было дать ему эти боеприпасы. В мгновение ока порядок был бы восстановлен. Войска просто не понимают, что происходит.
— Князь ведь тоже не всевластен. Он не может снять оцепление. И кроме того, в огне сгорят бесчисленные массы людей, не имеющие никакого отношения к возникшим распрям. Или вас это нисколько не тревожит?
Главный пиротехник похлопал по орденским колодкам у себя на груди:
— Лес рубят — щепки летят, старая пословица. А где косят, там по цветочкам и птенчикам не плачут. Порядок правит миром, и приказы должны выполняться. Если Проконсул даст команду открыть огонь, военные рассуждать не будут. Таков устав, а все остальное — неподчинение приказу. Как пиротехник, я несу ответственность за взрывные устройства, и они сработают, пока старый Сиверс тут командует.
Луций кивнул.
— Это нам известно. Вы здесь на своем месте.
Он посмотрел на него. Открытый взгляд старого солдата, глядевшего на него с бесстрашием. Хороший человек, в ладу с собой — это ясно. Не исключено, что время от времени ходит к исповеди. Сомневаться в отпущении грехов не приходится. Какое это может иметь значение, скольких убьют — одного или сто тысяч? Это зависит от меры — кто какой барьер способен преступить, от потенциала эпохи. Еще Ламех хвастался тем, что убил Каина.
Это был тот тип людей, которых вынес крутой виток истории; они, начав рядовыми стрелками, возвысились в этом охваченном огнем мире. Свою родословную Сиверс вел от потомственных воинов; старые комендоры и канониры думали так же, как он.
Другой тип — это чистые технократы. Правда, было еще нечто среднее, прежде всего в истории летного дела. Старые рейтары спешились, коней оседлали кавалеристы, им на смену пришли механики-водители, никогда не знавшие ни коня, ни копья.
Часто при изучении старых военных материалов Луцию бросалась в глаза разница в лицах, в которых запечатлелась их судьба. У тех первых, которые почти все погибли в огне, были еще заметны переданные по наследству черты старой аристократии; потом сплошь шли лица, суть которых можно было обозначить как ничтожное угодничество, свидетельствующее о бездумности уничтожения, ставшего их основным делом. Лица эти были не лишены правильности черт, даже шарма, однако казалось, будто холст добротного портретиста подменили киноэкраном.
