Без единого слова фагор достал ключ и, отперев дверь, приоткрыл ее перед монархом. Толкнув дверь, король Орел начал спускаться дальше, осторожно нащупывая в темноте ступеньки и придерживаясь рукой за железные перила. Мрак, и без того почти непроглядный, сгущался еще больше, по мере того как ступени уходили спиралью вниз. У подножия лестницы имелась еще одна площадка со второй запертой дверью и новым стражником. По мановению королевской руки отперли и эту дверь.
За этой последней дверью крылся застенок его отца, темный и сырой, состоящий из трех каменных комнат-мешков.
Погруженный в свои мысли, король вздрогнул, когда холод и влага внезапно пробрали его до костей. В глубине его души шевельнулось раскаяние.
Отца, короля ВарпалАнганола, он нашел в третьей комнате - завернувшись в одеяло, тот сидел на деревянном табурете и неотрывно смотрел на полено за решеткой камина, тлеющее и не желающее разгораться. Сквозь маленькое окошко, прорезанное высоко под потолком и забранное решеткой, в комнату проникали остатки света угасающего дня. Старик на табурете поднял голову, моргнул и чмокнул губами, как будто увлажнял горло, чтобы заговорить, но так ничего и не сказал.
– Отец, это я. Тебе так и не принесли лампу?
– Я пытаюсь высчитать, какой сейчас год.
– Сейчас 381-й, зима.
С тех пор как он в последний раз видел отца, прошло уже несколько недель. Свергнутый король стремительно старел и скоро должен был присоединиться к сонму теней, скитающихся по каменным переходам дворца. Воспоминания о нем станут легендами.
ВарпалАнганол встал и повернулся к сыну, цепляясь рукой за каминную полку.
– Не угодно ли присесть, сын мой? К несчастью, здесь только один стул. Мои покои очень скудно обставлены. Садись, а мне не помешает немного постоять.
– Спасибо, отец, не стоит беспокоиться, я не хочу сидеть. Я пришел поговорить.
– Нашелся ли твой сын - как бишь его? Роба? Ты нашел Робу?
– Роба сошел с ума - теперь об этом знают даже иноземцы.
– Помнишь, ведь он и в детстве любил пустыню. Я возил его туда вместе с его матерью. Такое голубое и бескрайнее было небо…
– Отец, я хочу развестись с Кун. Вопрос касается государственной стабильности.
– Что ж, ты сможешь запереть ее здесь, со мной. Мне очень нравится Кун, она такая милая женщина. Конечно, тогда нам понадобится еще один стул…
– Отец, мне нужен совет. Я пришел просить у тебя совета.
Старик медленно опустился на стул. Подойдя к нему в несколько стремительных шагов, Орел присел на корточки, чтобы видеть его лицо, озаренное трепещущими бликами пламени камина.
– Я хочу говорить с тобой о любви, чем бы она, любовь, ни была. Ты выслушаешь меня и дашь совет, да, отец? Говорят, любви покорны все. И находящиеся на самом верху, и несчастные из низов. Я люблю нашего Всемогущего Акханабу и каждый день совершаю ему службу; я его наместник на земле. Превыше всех живых женщин в мире я люблю мою МирдемИнггалу. Ты знаешь, я убью любого, кто взглянет на нее неподобающе.
Король замолчал. Наступила пауза, во время которой его отец собирался с мыслями.
– Ты хороший фехтовальщик, как я слышал, - наконец прошелестел старик.
– «Любовь подобна Смерти», так, кажется, говорят поэты? Я люблю Акханабу и люблю Кун. Но где-то под покровом этой святой любви - в последнее время я чувствую это особенно явственно - кроется напряженный сосуд ненависти. Разве это нормально, отец, скажи? Чем я прогневал Акханабу, что он так запятнал мои чувства? Или это дьявольский соблазн? Неужели все люди порой испытывают это?
Старик промолчал.
– Помнишь, когда я был ребенком, ты часто бил меня? Как ты меня бил! Наказывая, ты запирал меня в пустой комнате. Однажды ты запер меня в этом самом подвале, помнишь? Но я все равно продолжал любить тебя, любить беззаветно, не задавая себе никаких вопросов. Невинной роковой любовью мальчика к своему отцу. Но возможно ли любить кого-то без этой едкой струйки яда ненависти, сочащегося под спудом?
Прислушиваясь к словам сына, старик ерзал на стуле, словно не находя себе места из-за неизлечимой чесотки.
– Все повторяется, - наконец прошептал он. - Ничему нет конца… Не стоит надеяться, что новое поколение заживет по другим законам, будет страдать и радоваться по-другому. Твои муки порождены не ненавистью, а чувством вины. Вот что тебя изводит, Ян, - вина. Это чувство не ново, оно знакомо и мне, да и другим людям на земле. Это унижение, наследственное отчаяние и жалость впитаны нами с молоком матерей, за них Акханаба покарал нас вечными муками жары и холода. Насколько я успел заметить, женщины тут оказываются в лучшем положении, чем мужчины, - они менее чувствительны и страдают меньше. Мужчины правят женщинами, но кто правит мужчинами? Ненависть, о которой ты говоришь, вовсе не так плоха. Мне всегда нравилась ненависть, она развлекала меня и не давала скучать. Холодными ночами с ненавистью не так зябко.
