Все четырнадцать присутствующих, к которым он обращался, повернулись, чтобы пошептаться с соседями. Всем им нетрудно было представить, что будет, если они изберут путь, который отстаивал их глава.
Один из присутствующих поднял унизанную перстнями руку и проговорил дрожащим голосом:
— Сударь, времена, когда нам придется занять позицию, о которой вы говорите, неминуемо/возможно придут. Но что нам до паука? Мы тщательно старались не замечать паук много веков — возможно, в связи с некоторыми сомнениями в правомерности вызова, который он бросает нам, — когда миф о Всеобщей Прародительнице противопоставлялся нашему...
Оратор замолчал, выдержал театральную паузу.
Самым молодым членом синода был капеллан по имени Парлингелтег, человек тонко чувствующий, хотя о нем ходили слухи, будто некоторые из его деяний были отнюдь не тонкого свойства. Священник-капеллан никогда не боялся взять слово и сейчас обратился прямо к Чубсалиду.
— В чем убедили меня — и, смею надеяться, вас тоже — прозвучавшие последними жалкие слова, так это в том, что мы должны противопоставить себя государству. Возможно, в особенности касательно паука. Не будем делать вид, что паук на самом деле не существует, только потому, что он не согласуется с учением.
Почему, как по-вашему, государство пытается запретить паук? На это есть только одна причина. Государство повинно в геноциде. Государство убило несколько тысяч человек из армии Аспераманки. После смерти сыновей, убитых государством, их матери общались с ними. Духи не молчат. Кто сказал, что мертвым безразлична политика? Это чушь. Тысячи мертвых ртов выкрикивают обвинения против государства и убийцы-олигарха. Я поддерживаю верховного священника. Мы должны выступить против Торкерканзлага и заставить его покинуть дворец.
Несколько старших коллег зааплодировали капеллану, и от удовольствия тот покраснел до корней волос. Собрание прервали. И тем не менее решение не было принято. Неужели церковь и государство неразделимы? И говорить вслух о недавнем массовом убийстве... Они предпочитают жить в мире... и поддерживать мир — некоторые любой ценой.
Последовал часовой перерыв. Снаружи было слишком холодно, чтобы гулять. Священники прохаживались в просторном зале, куда слуги подали воду и вино в фарфоровых чашках, и беседовали. Возможно, есть способ избежать реального противостояния; ведь, кроме духов, никаких иных доказательств не осталось, не правда ли?
Ударил колокол. Священники снова расселись за столом. Чубсалид наедине переговорил с Парлингелтегом, и вид у обоих был мрачный.
Обсуждение продолжилось, но вскоре в дверь постучали, и в залу вошел ливрейный раб. Он поклонился верховному священнику и подал ему на подносе письмо.
Прочитав письмо, Чубсалид некоторое время сидел, поставив локти на стол и упираясь пальцами в высокий лоб. Разговоры затихли. Все ждали, что скажет предводитель.
— Братья, — сказал он наконец, оглядев собрание. — Ко мне пришел посетитель, важный свидетель. Я предлагаю призвать его сюда и попросить говорить перед нами. Слова этого человека, уверен, имеют больший вес, чем любые наши дальнейшие споры.
Чубсалид махнул рукой рабу; тот поклонился и вышел из залы.
Вошел другой человек. Помедлив немного, мужчина затворил за собой дверь и двинулся вперед, к столу, за которым сидели пятнадцать высших иерархов церкви. Мужчина с ног до головы был одет в голубое; сапоги, штаны, рубашку, куртку, плащ, в руках он нес шляпу. Лишь голова была седая, хотя с каждой стороны оставалось немного черных прядей. Когда синод видел этого человека перед собой в последний раз, его волосы были черны, как вороново крыло.
Седая грива словно увеличивала размеры его головы. Прямые брови и рот подчеркивали бушующий во взгляде гнев, глаза горели.
Мужчина низко поклонился верховному священнику и поцеловал ему руку. Потом повернулся и поприветствовал синод.
— Благодарю, что согласились дать мне аудиенцию, — проговорил он.
— Архиепископ-военачальник Аспераманка, мы слышали, что вы пали в бою, — сказал Чубсалид. — Но я рад, что наши сведения оказались неточны.
Губы Аспераманки сложились в ледяную улыбку.
— Я более чем умер — но не в бою. История о том, как мне удалось добраться до Аскитоша, одному, без армии, воистину достойна удивления. В меня стреляли в Чалце и на всех границах нашего материка, меня захватили в плен фагоры, я бежал и заблудился в пустошах — короче говоря, только Божьей милостью я снова стою перед вами. Бог защитил меня и отточил, как острейшее лезвие, превратив в орудие правосудия. Ибо я явился как живое доказательство преступления, которому нет равных в богатой истории Сиборнала.
— Сядьте и помолитесь, — сказал Чубсалид, жестом приказывая рабу подать стул. — Мы готовы выслушать вашу историю, все, что вы посчитаете нужным нам рассказать. Ваше свидетельство надежней слов любого духа.
