— Вы пришли сюда не для того, чтобы что-то обсуждать, священник. Вы пришли сюда не для того, чтобы говорить. Вы пришли сюда по обвинению в предательстве, ибо решились открыто выступить против недавних государственных указов. Вы пришли сюда потому, что кара за предательство — смерть.
— Это не так, — подал голос Парлингелтег. — Мы пришли сюда потому, что надеялись на понимание и логику, на правосудие и открытый спор. А совсем не на мрачную мелодраму, которую вы перед нами разыгрываете.
Аспераманка встал прямо перед одним из направленных на него мечей так, чтобы острие смотрело ему в грудь.
— Уважаемый олигарх, я верно служил вам. Я архиепископ-военачальник Аспераманка, который, можете не сомневаться в этом, вел вашу армию к победе против тысяч язычников Панновала. Возможно, вы не знаете — ваша армия была уничтожена при возвращении на родину. Вы слышали об этом?
Спокойный голос олигарха ответил:
— В присутствии твоего правителя ты не смеешь задавать вопросы.
— Скажи нам, кто ты такой, — подал голос Парлингелтег. — Если ты человек, то докажи это.
Не обращая внимания на то, что его так грубо перебили, Торкерканзлаг II приказал стражу:
— Открой штору.
Страж, тот самый, что привел сюда троих священников, печатая шаг, прошел к кожаной занавеси и взялся за нее обеими руками. Очень медленно, с усилием, он отвел штору в сторону и открыл длинное окно.
Серый уличный свет залил комнату. Пока два спутника верховного священника глядели наружу, Чубсалид торопливо всматривался в черты сидящего перед ним человека. Некоторое количество тусклого света упало на трон, где неподвижно восседал в тени олигарх; черты его лица проявились отчетливей.
— Я знаю вас! Конечно же, вы... — но верховный священник не успел договорить: солдат грубо схватил его за плечи и без лишних церемоний развернул к окну. Стоящий у окна стражник указал вниз.
Внизу под окном лежал как на ладони внутренний двор замка, окруженный серыми стенами. Любой, кто находился во дворе, испытывал давящее чувство из-за глядящих на него сверху рядов окон.
В самой середине двора были сложены колодцем бревна. В центре колодца был установлен высокий прочный столб. Столб окружала деревянная платформа, а сам он был огорожен деревянной клеткой. Среди бревен для легкости розжига торчали вязанки хвороста. Неподалеку в жаровне дымились угли.
Олигарх снова заговорил:
— Кара за предательство — смерть. Вы знали это еще до того, как вошли сюда. Смерть на костре. Вы посмели выступить против государства. За это вы сгорите.
Штора снова была задернута. Парлингелтег опять заговорил, и опять его голос звучал дерзко.
— Если вы посмеете сжечь нас, вы обратите религию Сиборнала против государства. На вас поднимется всякая рука. Вам не выжить. Сиборнал тоже погибнет.
— Я позабочусь о том, чтобы весь мир узнал об этом злодействе! — вскричал Аспераманка и бросился к двери, но был задержан солдатами и возвращен обратно.
Чубсалид, стоящий посреди зала, успокоил военачальника:
— Будь тверд, мой добрый священник. Если подобное злодеяние совершится здесь, в центре Аскитоша, то останутся те, кто не найдет покоя до тех пор, пока Азоиаксик не восторжествует. Перед нами чудовище, которое считает, что предательство сильнее любой армии. Скоро он обнаружит, что предательство стоило ему всего.
Неподвижный человек на троне заметил:
— Величайшее благо — выживание цивилизации в течение нескольких последующих веков. Ради этого блага все остальное можно принести в жертву. В том числе и нравственные принципы. Если восторжествует чума, то закон и порядок падут. Так всегда бывало в начале Великой Зимы — в Кампаннлате, в Геспагорате и даже в Сиборнале. Армии, обезумев, бежали, ученые записи жгли, культурные памятники цивилизации уничтожали. Торжествовало варварство.
Но в этом Году, этой Зимой, мы победим/должны будем победить. Сиборнал превратится в крепость. К нам уже никто не способен проникнуть. Вскоре ни одна живая душа не сможет уехать или уплыть из страны. На четыре века мы превратимся в оплот закона и порядка, да прольются об этом слезы стай голодных волков. Мы будем жить тем, что дает нам море.
Будут установлены шкалы ценностей, но определять их будет выживание. Мне не нужны ни церковь, ни государство, состоящие из вольнодумцев и легкомысленных. Такое решение приняла олигархия. Наш план единственно верный, способный сохранить жизнь максимальному количеству людей.
Следующей Весной мы восстанем в полной силе, в то время как Кампаннлат погрязнет в дикости и их женщины будут таскать повозки с дровами, как гужевые животные, если только эти люди не позабудут к тому времени, что такое колесо. Тут-то мы раз и навсегда положим конец угрозе, исходящей из этой дикой страны.
И вы называете нас злодеями? Вы называете это злом, верховный священник? Вы называете злом возможность завоевать следующей весной целый материк?
Улыбаясь такой риторике, Чубсалид выпрямился. Он набрал полную грудь воздуха. Дождался, когда слова олигарха поглотит тишина, и только тогда ответил:
