Слова здесь изображают гены, длинные многоточия между словами – участки межгенной ДНК, а короткие многоточия внутри слов (
Сестринские технологии секвенирования и молекулярного клонирования спасли генетику от экспериментального застоя. В конце 1960-х генетики обнаружили, что находятся в тупике. Для каждой экспериментальной науки критически важна возможность намеренно вмешиваться в работу системы и замерять эффекты этого вмешательства. Но единственным инструментом изменения генов был мутагенез – по сути, процесс случайный, – а оценить эффект позволяли лишь изменения структуры и функций. Можно было окатить дрозофил рентгеновскими лучами, как делал Мёллер, и получить бескрылых или безглазых мушек, но не было способа намеренно манипулировать генами, кодирующими глаза и крылья, или хотя бы точно определять, как эти гены изменились. По выражению одного ученого, «ген был чем-то недосягаемым».
Недоступность гена особенно удручала проповедников «новой биологии» вроде Джеймса Уотсона. В 1955-м, через два года после открытия структуры ДНК, он перебрался на биологический факультет Гарварда, где моментально вывел из себя некоторых особо почитаемых профессоров. Биология, как виделось Уотсону, раскалывалась надвое. С одной стороны от трещины оставалась старая гвардия – натуралисты, систематики, анатомы и экологи, до сих пор занятые классификацией живых существ и преимущественно качественным описанием их анатомии и физиологии. «Новые» биологи, в отличие от традиционных, изучали молекулы и гены. Старая школа обсуждала разнообразие и изменчивость. Новая говорила об универсальном коде, общих механизмах и «центральной догме»[640].
«Каждому поколению нужна новая музыка», – сказал как-то Крик; старую музыку Уотсон откровенно презирал. Естествознанию – преимущественно описательной дисциплине, как охарактеризовал ее Уотсон, – придет на смену энергичная и мускулистая экспериментальная наука, которую он помогал создавать. Динозавров, изучающих динозавров, вскоре самих постигнет участь вымершего вида. Уотсон называл традиционных биологов «собирателями марок»[641], высмеивая их озабоченность коллекционированием и классификацией биологических экземпляров.
Но даже Уотсон был вынужден признать, что невозможность направленных генетических вмешательств и точной оценки генных изменений крушили надежды «новых» биологов. Если бы они научились «читать» гены и манипулировать ими, перед учеными открылись бы широчайшие экспериментальные горизонты. Пока же биологи толклись на этапе оценки функций генов единственным доступным инструментом – случайным мутагенезом ДНК простых организмов. Представители старой школы могли бы ответить на выпады Уотсона равносильным ударом: если они – «собиратели марок», то «новые» молекулярные биологи – лишь «охотники за мутантами».
Но всего за одно десятилетие, с 1970 по 1980 год, охотники за мутантами превратились в генных манипуляторов и дешифровщиков. Только подумайте: в 1969-м можно было обнаружить ген, связанный с каким-то заболеванием человека, однако у ученых не было простого способа определить мутацию в нем, сравнить измененный ген с его обычной формой и воссоздать мутацию в другом организме, чтобы изучить ее свойства. А в 1979-м тот же самый измененный ген можно было перенести в бактерию, внедрить в вирусный вектор, доставить в геном клетки млекопитающего, клонировать, секвенировать и сравнить с обычным вариантом.
В декабре 1980-го Нобелевская премия по химии – за плодотворные достижения в генетических технологиях – досталась Фредерику Сэнгеру, Уолтеру Гилберту и Полу Бергу, «читателям и писателям» ДНК. «Арсенал химических манипуляций[642] [с генами]», как выразился один научный журналист, был полностью укомплектован. «Генная инженерия[643], – писал биолог Питер Медавар, – подразумевает целенаправленное генетическое изменение путем манипуляций с ДНК, носителем наследственной информации. <…> Не это ли главный закон технологии: все, что возможно в принципе, будет сделано <…>? Высадиться на Луну? Да пожалуйста. Победить оспу? С удовольствием. Исправить недостатки человеческого генома? Ну-у, в общем, да – хотя посложнее будет и не так скоро. До этого мы еще не дошли, но точно движемся в верном направлении».
