Той зимой и ранней весной 1973-го Бойер и Коэн неистово работали над созданием генетических гибридов. Плазмиды и ферменты курсировали между Стэнфордом и Калифорнийским университетом в Сан-Франциско (КУСФ) по шоссе 101 в «Фольксвагене-жуке», за рулем которого сидел ассистент из лаборатории Бойера. К концу лета работа ученых увенчалась успехом: два фрагмента ДНК из двух бактерий удалось объединить в химерную молекулу. Бойер запомнил прорывной момент совершенно отчетливо: «Я смотрел на первые гели[625], и, помню, на глаза наворачивались слезы – настолько это было здорово». Наследственные идентичности, взятые у двух организмов, были перетасованы и собраны в одну новую – подобраться к философии бытия ближе было уже невозможно.
В феврале 1973-го Бойер и Коэн были готовы к размножению первой искусственно созданной химеры в живых клетках. Они разрезали две бактериальные плазмиды одинаковыми ферментами рестрикции и переместили генетический материал с одной на другую. Целостность гибридной плазмиды восстановили лигазой, и готовую химеру внедрили в бактериальные клетки с помощью модифицированной версии трансформации. Бактерии с гибридной ДНК образовали на чашке Петри крошечные полупрозрачные колонии, жемчужинами блестящие на селективном агаре.
Однажды вечером Коэн перенес в колбу со стерильным питательным бульоном одну колонию бактерий с гибридным геномом. Всю ночь бактерии размножались при непрерывном взбалтывании среды на лабораторной «качалке». В колбе постепенно появлялись сотни, тысячи, а затем и миллионы копий генетических химер, каждая из которых сочетала в себе наследственный материал двух совершенно разных организмов. Новый мир тихонько рождался в ночи под механическое «
Каждому поколению нужна новая музыка[626].
Люди сегодня из всего делают музыку[628].
Пока Берг, Бойер и Коэн перемешивали в пробирках фрагменты генов в Стэнфорде и КУСФ, не менее важный прорыв в генетике случился в Англии, в одной из лабораторий Кембриджа. Чтобы понять суть этого открытия, нужно вновь обратиться к официальному языку генетики. Основные структурные элементы генетического, как и любого другого языка, – это алфавит, словарь, синтаксис и грамматика. В «алфавите» генов всего четыре буквы – А, Ц, Г и Т. «Словарь» состоит из триплетов – три нуклеотида ДНК, прочтенные вместе, кодируют одну аминокислоту в белке: АЦТ кодирует треонин, ЦАТ кодирует гистидин, ГГТ кодирует глицин, и так далее. Белки – это «предложения», зашифрованные в генах, где определяемые трехбуквенным кодом «слова» выстроены цепочкой: АЦТ-ЦАТ-ГГТ кодирует пептид треонин-гистидин-глицин. А система регуляции генов, как обнаружили Моно и Жакоб, создает контекст для этих слов и предложений, тем самым придавая им значение. Регуляторные последовательности, примыкающие к гену и служащие сигналами для его включения или выключения в определенное время в определенной клетке, можно рассматривать как внутреннюю грамматику генома.
Но алфавит, грамматика и синтаксис генетики существуют исключительно внутри клетки, для человека это не родной язык. Чтобы биологи могли читать и писать на нем, нужно было изобрести новый набор инструментов. «Писать» – значит собирать слова и фразы в уникальные комбинации, создавая новые смыслы. В Стэнфорде Берг, Коэн и Бойер уже учились писать «на генетическом», используя молекулярное клонирование: они строили из ДНК предложения, которых раньше в природе не было (бактериальный ген в соединении с вирусным давал новый генетический элемент). А вот «чтение» генов, то есть определение последовательности нуклеотидов того или иного участка ДНК, все еще было гигантской технической проблемой.
Забавно, что именно те свойства, которые позволяют
