– Какое у вас настроение сейчас? – спрашивал он же на вечернем приеме.
– Еще один безрадостный день в этой помойке.
– Это значит хорошо?
Катя кривила губы и кивала. У нее не получалось говорить добрых слов, даже если она пыталась, поэтому начинали с простых фраз, вроде «хороший день», «прекрасная погода», «чудесный сад», «милая кошка», «красивый закат». Пока эти эпитеты не относились к кому-то конкретному, все было хорошо, но когда задания усложнились, вроде: «Скажите миссис Бронше, что у нее сегодня красивое платье», она ничего не могла из себя выдавить. Когда просили: «Скажите господину Жирару, что вам нравятся его новые часы», Катя долго пыжилась, пока не поливала господина Жирара такой грязью, на которую только способен был ее французский. Преодолевая себя, она пыталась быть доброй к окружающим, пусть через силу, пусть натянуто и неискренне, но для мужчин этой доброты в ней не было. Часть ее, отдельная, иррациональная часть сознания, пораженная и искривленная тем, что случилось, видела в каждом мужчине жестокого подростка, который причинил боль если не ей, то другим.
Однажды она поделилась этим наблюдением со своим врачом.
– Все мы причиняем друг другу боль – нарочно или случайно, – сказал Эрсан. – Но ведь мы также и прощаем друг друга, не всегда осознанно, не всегда желая того.
– Я никогда не прощу того, что они сделали.
– Вы имеете в виду то, что произошло в школе в России? Это только мои наблюдения, отнеситесь с пониманием, но мне кажется, что проблема не только в этом. Ваша патология выстраивается на одном ярком эпизоде из детства, вокруг которого вы пытаетесь построить всю свою жизнь. Но правда в том, что жестокость, какую имеют в себе люди и которую они склонны проявлять стихийно и совершенно непреднамеренно, тоже рождается из несчастья. И я предлагаю вам отпустить этот эпизод. Не существует некрасивых людей, но бывают некрасивые поступки и некрасивые слова. Подумайте лучше о том, чтобы быть красивой в том, что от вас зависит. К тому же девочке с таким
Эрсан нажал на эту кнопку случайно, и пусть в его словах не было ни насмешки, ни иронии, только теплота и ласка, Катя вспылила. Ее искаженное восприятие затуманивало реальность и с жадностью голодного волка искало любые подтверждения тому, что люди желают ей зла, а когда не находило, то цеплялось за случайные фразы и взгляды.
Так в ее карточке укоренился еще один диагноз – мизандрия.
Но ничего серьезного выявлено не было. Катя не имела тяги к саморазрушению – та появлялась лишь в форме сублимации, когда она не находила людей, на которых можно сорваться, поэтому, когда ее руки были заняты (в больнице ее постоянно пытались занять), а ум отвлечен, она становилась самым обычным ребенком. Не дружелюбным, нет, – она всегда смотрела на людей с подозрением – но вполне спокойным.
– Возможно, вам неприятно находиться в собственном доме? – спросил у нее как-то Эрсан.
– Возможно, ты от меня отвалишь наконец?
– Катья, – они все произносили ее имя как-то так и говорили медленно, с расстановкой, чтобы она могла их понять, – я не смогу вам ничем помочь, если вы не будете со мной сотрудничать.
– Мне не нужна ничья помощь.
Однажды вместо доктора Эрсана пришла претенциозная дама с высокомерным, но красивым лицом. Через несколько дней Катя обнаружила, что и женщин она может ненавидеть, и в ее карточке тут же появился еще один рабочий диагноз – мизогиния, хотя основания для этого, в общем-то, не было. В конце концов, Катя стала банально подпирать дверь стулом, чтобы к ней никто не мог зайти, и было решено вернуть ей прошлого врача. Когда Эрсан постучал в ее дверь и, улыбаясь сквозь окошко своей привычной непробиваемой улыбкой, знаками попросил убрать стул, она поторопилась открыть и уже в дверях, задохнувшись от накопившихся чувств, вдруг выпалила:
– Tu m’as manqué39.
Больше ей не было сказано ни одного приятного слова, но это был первый шаг к тому, что называется социумом, – волнующему морю всевозможных бедных, убогих и мерзких.
– Вижу, сеансы с доктором Марсо не прошли бесследно.
– Доктор Мерзкая Мымра.
Эрсан понимающе улыбнулся и прошел к окну, где стояло кресло, на котором он привык сидеть еще в самом начале, когда Катя отказывалась покидать палату.
– Так что, начнем, где закончили? Ваша семья, она вам не нравится?
Сложно было сказать, нравится ли Кате ее семья. Это, в конце концов, не то, что она могла выбрать. Ей было жалко своего отца в той же мере, в которой она горевала по бабушке и дедушке, потому что думала, что он тоже по ним скучает. Она не любила свою мать и ненавидела Прасковью Ильиничну, хотя во многом была похожа на них.
– Нравятся или нет – не в том беда. Я не люблю их.
– Вы и не должны, – спокойно сказал доктор. – Распространенное заблуждение, что дети обязаны любить своих родителей по факту передачи генов. Особенно когда родители не успевают на момент установления привязанностей приобрести хоть какое-то место в сердцах своих детей.
– Проблема не в этом. Я вообще ничего и никого не люблю.
– Вас это пугает?