Дима дописал сообщение и бросил телефон на широкий подлокотник. Он был уверен, что Катю его жизнь вне стен квартиры мало интересовала. Она никогда не пыталась заглядывать в его телефон, если он сам не поворачивал к ней дисплей.
– Что, прям так сильно пахнет? – спросил он, кладя голову ей на макушку. От нее пахло также.
Катя приподняла голову, прислушиваясь к запаху его мокрых волос.
– Омела и корица, – фыркнула она. – В моей школе тебя бы избили за такое.
– Блин.
Диме было все равно, чем от него пахнет: мятой, грейпфрутом, клубникой или дыней. Он не чувствовал на себе запахов. Он в принципе не отличался особо развитым обонянием, поэтому не умел оценить духов, которыми так часто женщины и девушки обливали себя, будто из ведра, рассчитывая то ли перебить свой природный запах, то ли привлечь кого-нибудь, но в итоге привлекали исключительно рассерженных пассажиров общественного транспорта.
Катя же была человеком другого склада. Она была той, у кого болит голова от сильных запахов, той, кто реагирует на пыль аэрозоля чихом, кто без стеснения говорит людям в лицо, что от них дурно пахнет. Многих запахов, вроде сирени или можжевельника в купажных винах, она назвать не могла, но всегда чутко улавливала их появление. Нередко Катя связывала отдельные запахи с людьми, но эти запахи имели больше общего с ее личными впечатлениями, чем с их манипуляциями. Например, Надя пахла сыростью и пудрой, Наташа – свежим сеном, Дима…
Дима пах дыней и клубникой, его волосы пропитал запах омелы и корицы. Это были ее запахи.
– Смотри аккуратнее на улицах, – сказала Катя. – А то поймают хачи в метро и скажут, что ты педик.
– Если меня хачи будут в метро обнюхивать, то я предъявлю им «реверс»12. Да и поздновато для метро.
По телевизору шли новости. С экрана что-то вещали на английском, и Диме было слишком лениво вслушиваться в речь корреспондента.
– Почему ты смотришь столько новостей? К тому же на BBC.
– Я подумываю о том, чтобы пойти в Дипакадемию или МГИМО на международные отношения. А может, на госустройство, но английский все равно пригодится и там, и там.
Катя теперь уже жалела, что не последовала совету отца сразу. Теперь она была обречена терять на филологическом четыре года!
– Вау, – запоздало отреагировал Дима.
– Я не говорила?
– Ты в принципе со мной своими планами редко делишься.
Катя усмехнулась и отстранилась. Она вдруг вспомнила, что человек рядом с ней был ей никем.
Катя поднялась, чтобы поставить кружку в раковину. Мытьем посуды она брезговала (собственно, она и посудомойку не всегда догадывалась разгрузить), но завтра должна была прийти Светлана Евгеньевна, ее уборщица, она бы и кружку помыла заодно. На диван Катя не вернулась.
Дима почувствовал, как изменилась атмосфера, но говорить ничего не стал. Громко прихлебывая горячий чай, он открыл чат с Игорем.
«Да это было всего один раз!» – пришло сообщение.
«Зато запомнится на всю жизнь», – со смешком отправил Дима. «Чего ты хотел-то?»
«Едешь с нами на дачу на этих выходных?»
Дима посмотрел на Катю. Она распустила балдахин и лежала на кровати. За его легким маревом проступал только неясный свет ее мобильного, мертвой бледной маской выделяя ее лицо.
«Когда?»
«Выезжаем как всегда в пятницу, а там как получится».
На пятницу у них были билеты в театр. Как и обещал, Дима нашел, как ему казалось, достойное представление, – «Монте-Кристо» в Московском театре оперетты – и сейчас ему отказываться было не с руки. Не столько потому, что он уже потратился на билеты на первый ряд в бельэтаж, сколько потому, что, пока искал что-нибудь, от чего Катя не стала бы воротить нос, читал всевозможные афиши и отзывы и сам заинтересовался постановкой.
«Я пас».
«А че так?»
Дима не ответил. Он зашел в приложение, чтобы заказать такси, когда снова пришло сообщение от Игоря:
«Дим, братву на сиськи не меняют».
«Себе почаще об этом напоминай».