Димка, буржуй недобитый, даже до конца не дослушал, разверещался пуще прежнего. Мол, мы его в это во все впутали, пущай мы и платим. А вот это не врите! Его силком никто с нами не тянул, в рот насильно горькую тоже не заливал. Сам пошел, добровольно. Мы еще и брать с собой не хотели! К тому же выжрал столько, сколько мы втроем в жизни не осилим.
В понедельник в заводской столовке Димка сам ко мне подкатил. Сперва – издалека. Дескать, хорошо гараж у меня сделан, стулья удобные, в кафешках такие же видел. Почем покупал? Потом интересовался, часто ли мы там бухаем. Я-то чувствую, что он клонит куда-то. Не люблю я всего вот этого, вокруг да около. Как по мне – лучше прямо, в лоб скажи, чем вот это все разводить да рассусоливать.
Так я ему прямо и сказал, в морду его наглую:
– Нет у нас таких денег, чтобы шаманихе платить, видать – помирать придется. Я-то – ладно, пожил. Степан Ильич – тем более пожил. Да и Колька мир повидать успел – два раза по путевке от завода в санаторий на автобусе катался, там из окна все хорошо видать. А вот тебя, Димка, жалко. Хоть ты и шибко приставучий, но мужик еще молодой, тебе бы жить да жить, а тут такая оказия приключилась, что хочешь – не хочешь, а жить-то больше не придется.
Димка прямо подпрыгнул сразу. Дескать, чего мы как не родные, столько лет знаемся, давай договариваться. Видать, вконец его кошмары одолели, да и что там Тоха ему во снах наплел – только сам Димка знает. Может, еще каких страхов нагнал – то мне неведомо. Димка ж в столовую не ходит, обеды с собой их дома таскает, а как пожрет – до конца обеда спать заваливается. Выходит, Тоха его по два раза на дню со снах достает – ночью и днем.
Скажу, как на духу, мне самому Димкина рожа постылая и наяву-то как кость в горле, а уж во сне-то видеть – вообще никакой радости нету. Только какой палец не укуси, а насильно сыт не будешь.
С кошмариками-то я уже пообвыкся. Одно меня печалило – зима близко. Тьфу, блин! Не зима, а эта, как ее там… пятница! Я ж и к душе своей прикипел всей душой. Почитай, почти полвека живем, душа в душу. Не хочется вот так, запросто, души лишаться.
Только Димка свои условия ставит. Мол, знает он, что деньги эти со всех требуют и сам за всех платить не собирается. А что денег у нас нет – так и это не беда вовсе. Чай, свои люди. Как своих-то не выручить? Готов в долг нам поверить, под расписочку.
Ага, нашел дурака! Он и без расписочки мне все ужи прожужжал своим штукарем, от которого сто рублев осталось, а уж с распиской – кто его знает, чего учудит? Может и в профком пойти, али того хуже – напрямую к Верке. А уж она-то всыпет мне перца по первое число за то, что с нечистой силой связался. Верка-то баба у меня суровая, разбираться не будет.
Случай давеча случился. Поехали мы на село к Верикным родителям, к моим, стало быть, тестям. А там собака на привязи сидит. Здоровая такая, черная, как негр. Собаку эту так и прозвали Угольком. Потому что когда маленькая была – совсем мелкая. А как выросла – так вымахала, как теленок. Какой она сейчас Уголек, когда как целый грузовик с углем стала? Только переименовывать поздно уже было, все к прежнему имени привыкшие оказались.
Начал я дразнить того Уголька. И что бы ты думал? Оказалось, это я думал, что тварь эта дикая на привязи сидит! А она ни на какой привязи не оказалась! Просто так, без привязи в конуре жила. Главное, говорят еще, что собаки шибко умные. Откуда там ума-то, в конуре жить? Ладно бы на привязи была – деваться некуда. А без привязи я б точно в дом убежал. Там и тепло, и сухо.
Как на меня скотина эта кинулась… ох, страху было. Едва успел на забор заскочить. И то за зад зубами куснула, портки порвала. Так Верка, когда портки зашивала, как на меня ворчала. А я-то при чем тут, спрашивается? Я сам себя, что ли, за зад укусил и портки порвал? Все Уголек этот, чтобы ему пусто было! Так ты иди, Угольку и высказывай, раз он такой умный. Мне-то зачем терпеть все это?
К среде Димка сдался. Даже отощал манехо от нервов, штаны на пузе держаться перестали.
– Вот, – говорит, – вам деньги, дармоеды. Только к шаманихе этой вместе пойдем. Прослежу там, чтобы все по закону было, а то знаю я таких дурней, как вы. Дураки вы все и уши у вас холодные. Облапошат вас – и ничего не останется. Ни денег, ни пользы.
А нам-то жалко что ли? Заметь – опять силком его никто не тащил, сам вызвался! Так потом, ежели чего, пусть на себя и пеняет! Явились мы к бабе той уже все вчетвером. Димка как окорока ее и бидоны увидел, так шары выпучил, даже заикаться начал.
– Я,– говорит, – за всех плачу. Давайте мне договор, квитанцию – все, как полагается.
– Извольте, – говорит шаманиха, – пожалуйста.
И ножичек достает. Крохотный такой, с ладонь. И острый – как бритва! Она этим ножичком – тиньк, и волосок прямо в воздухе пополам порезала. Затем палец себе уколола и давай кровью бумагу мазать.
– А это еще, – говорит Димка, – зачем такое?