– То есть как это – зачем? – отвечает шаманиха. – Ты ж договор с темной силой подписать хочешь. Ты ж не карандашом его подписывать собрался. Карандашом подписанный договор никакой магической силы не имеет. Такой договор только кровью подписывается, чтобы везде действие имел!
– Ой, не надо, – говорит он, – кровью. Я с детства уколов боюсь.
Побледнел мигом, сам как лист бумаги стал, да в обморок грохнулся, чуть пол своей тушей не проломил. Мы тут, под шумок, пятихаточку-то из всей суммы и тиснули. Которая нам на отметить причиталась.
– Это, – говорю шаманихе, – лишнее. Это вам без надобности. А вся сумма, о чем уговаривались – вот она, копеечка к копеечке. Все точно посчитано, как в аптеке, можете не проверять.
Та, похоже, не поверила. Машинку счетную достала, туда все деньги запихнула и давай жужжать ею. Мне даже как-то обидно стало оттого, что плохо молодежь воспитываем, к старшим никакой веры и почтения не испытывают. Да ежли б я в банк ходил, куда мне получку кладут, и там свои деньги на счете пересчитывал – со стыда бы сгорел! Людям доверять нужно.
Один только Колька доволен – шею тянет, на сиськи ее в вырезе зарится. Я поначалу пристыдить его хотел, а после одумался. Колька – мужик холостой, видный, в десантуре служил. Скоро сильно за тридцатник стукнет, а он все без бабы в хозяйстве.
А баба – вещь в хозяйстве крайне пользительная. Как кошка, только кошка мышей ловит, а баба – наоборот, как мыша увидит, так вопить начинает. Потому что не обучена баба мышей ловить и в ловле мышей бесполезная. Зато другую пользу приносит – полы помыть, пирогов состряпать, одёжу стирнуть. Да и деток без бабы, как ни пыжься, не сделаешь.
Как машинка жужжать перестала, достала шаманиха свечу черную. Черную-пречерную. Вот как Уголек у тестей в деревне, только Уголек клыки белые скалит, а свеча эта – вся, целиком черная. Потому что ни пасти, ни клыков у нее нету и скалить ей нечего. Подпалила ту свечу… ой, вонизьма поднялась. Смрад – его не только нюхать, смотреть на него тошно. Колька было рожу скривил, да Ильич ему поздатыльник отвесил.
– Ничего, – говорит, – вы, молодежь, не понимаете. Ежели оно противное – стало быть полезное. И чем противнее – тем полезнее. Избалованные вы все, оттого и хворые. Микстуры у вас с клубникой да с мандарином, вкусные – как лимонад. А вот у нас, при коммунистах, все микстуры горькие были, что полынь. Оттого и болели реже. Кто раз такую микстуру попробует – в жисть болеть больше не захочет. А вы, того и гляди, специально заражаетесь, чтобы побольше этой вкусной микстуры хапнуть, а потом пачками мрете.
Шаманиха Степану Ильичу подмигнула. Дескать, правильно все говоришь, дед, одобряю. Колька засмущался весь, раскраснелся, как рак. И засопел обижено.
Вдруг дымом все заволокло, потемнело. Колдунка давай руками махать да тарабаршину какую-то тараторить. Я хоть и не робкого десятка, на спор бутылку молока прокисшего выпил – и ничего мне не было, но и то беспокойно стало. Как бы плохого чего не вышло.
Димка тоже очухался.
– Кто, – говорит, – набздел, откройте форточку.
– Вы, – говорит шаманиха, – позатыкайтесь все, а то сосредоточиться не могу. Сейчас как наколдую не то!
Тут все языки-то и прикусили. Колдунство ведь наука малоизученная, не точная. Это в арифметике как не верти, а два плюс два в четыре складывается, пяти в жизни не получится. И угол прямой как кипел при девяноста градусов, так кипеть и будет, как оно с древности, с Пифагора повелось. До Пифагора люди совсем темные были, даже штаны шить правильно не умели, пока Пифагор не постановил, что справа налево штаны одинаковые должны быть, скак и слева направо. Голова был тот Пифагор! И в арифметике шарил, и в портняжном деле – тоже.
Короче, мы все рты позатыкали. Сейчас буквы где-нибудь в заклинанье своем перепутает – а ну как в лягушку кто превратится? Ладно б Димка – его не жалко. А ежели из нас кто? Как мы тогда выпивать по пятницам будем? Или, чего доброго – в паука.
Балакала она так с четверть часа, аж взмокла вся. Кофта вся телеса облепила – даже я, даром, что женатый, и то засмотрелся.
– Все, – говорит наконец-то, – всю порчу я с вас повывела, ступайте по домам, ничего не бойтесь.
Так я уж сам почуял, что все проклятие повыветрилось. Дышать прямо полной грудью стал! Даже петь на радостях захотелось!
Вышли мы из ейной конторы, довольные все, счастливые. Да только Колька начал Ильичу предъявлять:
– Ты по что, – говорит, – меня перед бабой осрамил? Я, может быть, самые серьезные намерения имел, а теперь она на меня и не посмотрит.
– И правильно, – говорит Степан Ильчич, – что не посмотрит. Кто ты таков? Какие достижения имеешь? Назвался груздем – так знай свой шесток! Я – человек заслуженный, до пенсии доработал, грамота у меня на крючочке висит – и то у нас с ней не клеится.
– Все вы не правы, – отвечает Димка. – Я таких баб знаю. Любят они мужиков обстоятельных, серьезных. Чтобы капитал видно было. А у меня – вон и пузо, и борода имеются, стало быть не голодранец какой, а накопления имею, всем ее обеспечить смогу.
Ей-Богу, едва не подрались! Насилу их разнял.