Пока я об этих важных вещах думал, от руки и отвлекся. Я ж не Паганини какой-нибудь, чтобы и мысли нужные думать, и за рукой зомбятской следить. Тут она, бестия проклятая, и воспользовалась тем, что я ушами хлопнул. Под штанину мне юркнула, по ноге поднялась и под рубашку забралась. Видать, до пельменей добраться хотела, да заплутала там, запуталась. У меня ж под рубашкой еще майка и футболка напялены, чтобы не застудиться. И ну как давай меня щекотать!
А я щекотки вусмерть боюсь! Прямо так шибко боюсь, что никакой мочи ее терпеть нету. Больше щекотки только зубных докторов боюсь с их машинками жужжащими. Как по мне – один зубной врач с машинкой – это как две щекотки. Я оттого по докторам зубным и не хожу. Во-первых, потому что они все равно в лечении ничего не понимают. А, во-вторых, я-то в лечении понимаю. Вот и привык водкой лечиться. Как заболит зуб – я его водкой поливаю.
Стою, ржу, как идиот. И трясусь, как осиновый лист. А тазик-то у меня наверху, в руках! И он еще больше трясется, потому что ноги у меня на полу стоят, им трястись некуда, а руки нигде не стоят, только за тазик держаться. Вот и трясутся больше всего, потому как руки от ног дальше всего. Пельмешки-то все и посыпались, как искры из глаз.
Колян с Ильичем на меня, как на идиота смотрят. Колян уже ружжо перезаряжает, недобро на меня косится. Чую – в меня пальнуть готовится, думает, что я в зомбю превращаюсь. А я не какой-нибудь там дурак безмозглый, как Димка, чтобы в зомбю превращаться! Мне и тут, на белом свете хорошо живется!
Колька уже патроны в стволы вставил, Степан Ильич верещит:
– Куда все пельмени рассыпал? Чем закусывать будем? Не ты их стряпал – не тебе и рассыпать!
И вот тут я снова удивился. Ухи-то, как и глаза, и рот, и нос, к голове приделаны. Которой у руки нету. Так нет же! Услышала она Ильича, что пельмени рассыпались, из-под рубахи моей выскочила и ну эти пельмени с полу собирать. Да это – пожалуйста, с полу сколько хошь пельменей бери. Мы ж не собаки, чтобы с полу еду есть!
Теперь-то все всё поняли. Что это не я зомбируюсь, а рука меня донимала. Колька ружжо-то поднял, а пальнуть рука не поднимается. Не та, что по полу ползает, что от Коляна отнята, а другая – та, что до сих пор к Кольке приделана. Прямо слеза на глаз наворачивается. Хоть и во зло рука обратилась, а все одно – своя, родная, еще утром не разлей вода были. Только все то, что вода разлить не могла, бензопила мигом оттяпала.
Тут уже и Степан Ильич не выдержал. Бутыль с самогоном на стол аккуратно поставил, чтобы не разбилась, да достал из-за пазухи молоток и гвоздь на сотку. Вот за что я Ильича уважаю – человек опытный, жизнь прожил, запасливый. Все у него в хозяйстве найдется, все пригодится. Зачем он только молоток с гвоздем припас – ума не приложу, но в нужный момент они у Ильича оказались!
И вот этим молотком руку к полу и пригвоздил. Намертво. Та еще трепыхается, как рыба об лед, да куда ты там денешься? Гвозди – сотка! Я такими у тестев белье к амбарной стене прибивал, чтобы ветром не удуло, пока сушится. После, конечно, писку было, что белье попортил, все дырявое стало. А по мне – так лучше. Вентиляция получилась. И моде полностью соответствует. В магазинах-то целых джинсов сто лет как не сыщешь, потому что из моды вышли. Они там сразу рваные продают.
Рваные, опять же, не со зла, а от заботы о братьях наших меньших – о детях. Я когда маленький был, как на дерево карабкался или через забор перебирался, часто портками цеплялся. И дырка получалась. Ох, получал я от мамки за такое! Крики поднимались, ремнем стегала меня. А тут и ругаться не за что, когда штаны сразу, из магазина, драные были!
Короче, решил Ильич вопрос с рукой соломоновым решением. Вроде как, рука – не помеха, когда к полу прибитая, но и живая. Коляну не так больно, хотя по-человечески – обидно, тут я его понимаю и винить не могу.
Выдохнули мы дружно, дух перевели. Опрокинули по стопочке, пельмешками закусили. Теми, что еще в тазике остались. Ох, и вкуснющие, заразы! Лесника больно жалко, что не будет больше таких пельмешков делать и такую самогонку гнать. Но мы, как и обещали, помянули мужика. Земля ему, как говорятся, пухом.
– Все, – говорю Кольке, – давай, доставай листы, что из сортира принес, будем зло изгонять.
Вывалил он на стол целую кипу листов. И то верно лесничий говорил – бумага жесткая, отвратительная. Такую полчаса мять нужно, чтобы по назначению потребить. И написано все не по-нашему, читать совсем бесполезно. Другое дело – освежитель воздуха. Вот там вся информация доведена: что, откуда, из чего. Чего с ним делать можно, а чего нельзя. Читаешь – и прямо чувствуешь, как на горшке умнеешь. Интеллигентным человеком становишься! А тут – никакого проку в этой писанине.
Непонятно только, какая из всех страниц – последняя? Может, лесничий уже последнюю употребил по назначению?
Ильич ворчит: