С другой стороны лесник на Ильича прет. Вернее, лесник как раз с одной стороны прет, а с другой – Димка. Хотя, это еще как посмотреть, если наоборот посмотреть – то иначе и получается.
Да Степан Ильич – калач тертый. Даром, что ли, до пенсии единственный из нас дожил? Бутыль с самогоном вверх поднял, да как закричит:
– Не подходи, нечисть лесная, а не то как об пол грохну вдребезги!
Это я Ильича сто лет знаю. Никакую бутылку, пока она полная, ни об какой пол он не грохнет. Это он так – для острастки. Жути нагоняет. А лесник Ильича впервой в жизни видит. Откуда зомбе этой знать – а коли тот совсем из ума выжил, в маразм старческий впал, и впрямь бутылку об пол грохнуть может? Тут даже зомбя испужалась. Кажись, даже слеза на глазу навернулась – если б душу его мертвяки не выпотрошили бы, точно душу свою отдал бы, чтобы Ильич бутыль не грохнул.
Рычит, руки тянет, а подойти боится. Жалостливо так рычит, за бутыль переживает. Да я и сам на секунду Степану Ильичу поверил – так натурально старик играет. Ему б в кино или театре выступать, в самый худой конец – на радио. Такой талантливый человек! Прямо загляденье!
Вот я и загляделся, дурак старый, рот раззявил. Вдруг – чую, в таз с пельмешками кто-то прыгнул. Я сперва думал, что крыса это, да сразу вспомнил, что лесник про крыс сказывал. Что его жена, пока в подвале сидела, всех крыс пожрала. Глянул – мама дорогая! Рука Колькина, та самая, в которую зло вселилось, которую от Кольки отняли, прямо в тазик прыгнула, пельменей горсть схватила, и, пока я ворон считал, за печку с пельменями юркнула.
Так никакой закуски не напасешься, если каждая рука пельмени за печку таскать будет! Да и зачем ей пельмени, коли у нее рта нету? Смотрю – снова из-за печки вылезла, уже без пельменей. И опять в тазик целит. Да я ж тоже не дурак! Взял и поднял тазик повыше, чтобы рука допрыгнуть не могла! Она вокруг мечется, скачет, да достать не может! Как говорится, не все то коту шило в мешке таить!
Колька тоже времени даром не терял. Ружжо на плечо повешал, веревочку у пилы дернул и давай Димку кромсать, что есть мочи. Оно ведь бензопилой-то быстрее, зомбя увернуться не успевает. Пока ружжо это свое "бах-бах", бензопила уже сто раз успеет "вжжжж" сделать.
Димка только лапищу свою к Коляну потянет, а Колен ее "вжить" – и нету лапищи! Вторую потянул, Колян и вторую чикнул. А у зомби, окромя рук, только зубы страшные, потому что зубами куснуть может. А кто его знает, что там зомбя в рот тащил и когда зубы чистил? Он пока живой-то был все подряд жрал, даже бургеры американские, а как помер – там тем более. Колян ему в хавальник поганый с ноги и зарядил. Прямо в прыжке с развороту вертухой зафигашил. И, пока Димка зубами своими плевался, бензопилой его "вжух" – и пополам! Был один целый Димка, а стало двое по половинке. И где там Димка, где Джонни – не разобрать совсем.
Один только лесничий остался, да рука это противная. Чего там толку-то в этой руке? У нее мозгов-то совсем нету, потому что башки нету. А башка – это штука крайне полезная, к ней рот крепится, а внутрь мозги насыпаны. Получается, если башки нету – то и мозгов насыпать некуда, оттого она и безмозглая.
– Сейчас, – кричит Ильич, – об пол бутыль так грохну, что костей не соберешь, нечисть лесная! А ну изыди! Вот те крест, – говорит, – точно грохну!
Лесник и изыдывает. Все взад пятится, пока в стенку не уперся. Там ему и отклоняться некуда, чтобы от пули увернуться. Тут и Колька ружжо перезарядить успел.
– Постой, – говорю, – Колян! Не по-христиански это – вот так человека в расход выводить, даже если он – зомби! Давай хоть стопочку ему налью, за упокой, а там уж и порешишь мертвяка!
А Колька уже и не слушает ничего, будто бес в него вселился. Ружжо на лесника нацелил и прямо в башку ему пальнул. Так, что мозги по всей избе разлетелись. Это, получается, я прав оказался, в том, что если котелка нету, то и мозг положить некуда, чтобы котелок варил. Да и не смог бы лесник без мозгов такую самогонку вкусную делать, ведь самогонку делать – не мешки ворочать, тут думать нужно!
Жалко, конечно, человека стало. Да не зря жизнь прожил. Самогона – почти целая бутыль после него осталась. Пока допивать будем – все лесника поминать добрым словом станем, хоть и имени его не знал никто.
Если вот так взять и подумать – откуда у руки, от Коляна отсеченной, понимание есть, где пельмени находятся? В голове ж не только рот и ум находятся, но еще и глаза, чтобы видеть, куда за пельменями идти. Ладно, глаз нету – там запах от тех пельменей такой стоит, что душу сводит, по нюху найти можно. Так нет же! Там и носа нету, чтобы пельмени унюхать! А ежели даже рука и найдет куда пельмени съесть – все равно они никуда не попадут, потому что у руки окромя пяти пальцев ничего и нету больше, пузо-то у Коляна внутри осталось! Словом, нету у меня понимания в этом вопросе, хоть ты меня режь.