ГК: Я не могу вывести отсюда единую линию. Я смотрю на своих сверстников и сверстниц, например: у кого-то есть дети, а у кого-то, и даже у большинства, детей нет. Художницы часто не хотели заводить детей, так как это мешало карьере. Но в то же время у других дети были, иногда по двое-трое, оттого единая картина снова не складывается и единой линии проследить невозможно. Те, у кого нет детей, когда-то говорили, что ресурсы нужно расходовать на творчество, и ведь хорошо, если у них сложилась эта самая творческая линия, а ведь сложилась не у всех, и что у них в результате? В том, что без детей женщина ожесточается, приобретает мужские черты характера, я абсолютно уверен. Но это опять вопрос эмансипации – для чего она нужна? И в результате все зависит от приоритетов, которые ставит перед собой женщина.
ОА: Расскажите, пожалуйста, о ваших проектах «Эти странные семидесятые» и «Переломные восьмидесятые». Как появилась эта идея? Почему уже в 2000-х?
ГК: Да, эта идея родилась около 2000 года, после долгого периода освобождения ума и отстранения от российской суеты.
ОА: Считаете ли вы этот проект формой архива?
ГК: Скорее мне хотелось создать материал, фиксирующий некий постфактумный уровень сознания, материал, который сможет послужить источником для исследователей. То, что стали писать в то время о прошедшей истории, очень часто отходило от истины довольно далеко, поэтому мне показалось необходимым многое объяснить и откорректировать. Я анализировал эту ситуацию во время жизни в Канаде: там я заметил, что какие-то моменты стали критиками радостно форсироваться, а какие-то забываться, ведь анализом контекста никто не занимался. Мне захотелось создать контекстуальную картину тех лет. С 1980-ми, возможно, я несколько перестарался; от каких-то текстов или персонажей можно было отказаться, но это всегда связано с неловкостью, и оттого, как говорится, возникли излишки.
ОА: Как собирался материал? Вы рассылали по друзьям и знакомым какой-то запрос или брали уже готовые тексты?
ГК: Я предлагал высказаться тем, кто мог самостоятельно писать. Или брал интервью.
ОА: Если да, то почему в них так мало женщин-художниц? Потому что их вообще мало?
ГК: Да, у многих я просил тексты, но получил по-разному мотивированный отказ. Ведь многие совсем перестали заниматься искусством в 1990‐е или позже; можно сказать, что они наигрались и сменили род деятельности.
ОА: Есть ли, на ваш взгляд, разница между мужским и женским искусством?
ГК: Наверное, если смотреть на некоторых художниц, то да. Фрида Кало, например, – это что-то
ОА: Есть ли разница между женским и феминистским искусством?
ГК: Это именно то, что мы увидели в конце XX века. Вали Экспорт, Марина Абрамович,
Олеся Авраменко: В своей книге «Коммунальный постмодернизм» Виктор Тупицын публикует статью «Если бы я был женщиной». Там он анализирует положение женщин-художниц круга МКШ и нового постсоветского пространства и утверждает, что мужчины не осознавали того, что дискриминировали женщин. Так ли это, по вашему мнению?
Мария Чуйкова: Мне кажется, это так. Советское общество было патриархальным и сегодняшнее во многом на него похоже. Андерграундный круг, разросшийся в 1980‐е годы, занимался построением собственного социума внутри чуждого и враждебного. И для того, чтобы существовать, были включены защитные механизмы, очевидно, они были сформированы по патриархальному принципу.
ОА: Осознавали ли вы, что в сборниках МАНИ от лица экспертов-теоретиков выступают всегда одни и те же персонажи: Сергей Ануфриев, Иосиф Бакштейн, Юрий Лейдерман, Илья Кабаков, Андрей Монастырский, Владимир Сорокин? Почему так?
