— Рота танков из батальона Гасанзаде подошла, — доложил Григориайтис.
— Прекрасно, капитан. Вы знаете, начальству сверху виднее, оказывается, подкинули саперов, и мост восстановлен. Я буду в батальоне Гасанзаде. Готовься. В наступление пойдем вместе, когда подойдут остальные наши машины…
Словно предчувствуя перелом в ходе боя, фашисты напоследок очень точно ударили из танковых пушек по позициям батальона и по противотанковому орудию. И тут же стало известно, что орудие разбито.
— А артиллеристы уцелели?
— Нет, товарищ генерал… Чингиз Алиев убит наповал, Иванов еще дышит… Вот санинструктор его тащит…
Но, пока санинструктор дотащила раненого и начала его перевязывать, он уже не нуждался в перевязке.
Трупы артиллеристов положили на дно окопа. Асланов снял фуражку.
К вечеру бригада Асланова, полностью переправившись через Березину, отбросила немцев и, преследуя их, продвинулась далеко вперед. Немцы отходили к городу Плещеницы.
В селе Мстиж, где остановился штаб бригады, адъютант сообщил Асланову, что его хотят видеть какие-то гражданские люди.
— Пригласи.
Их было двое. Молодой, краснощекий, очень здоровый на вид, был в полинявших домотканых штанах и рубашке из черного сатина. Другой, по всему видно, немолодой и больной, был в сапогах, выцветшем пиджаке, в кепке, густо оброс бородой, сутулился и тяжело передвигался.
— Не узнаешь, Ази? — спросил он. Но узнать в этом изможденном, измученном человеке кого-то из ранее близких, знакомых людей было просто невозможно. И только голос и глаза были знакомы.
Асланов встал, пристально вглядываясь в этого человека. Тот шагнул навстречу генералу.
— Ази, это я, Сергей, — сказал он.
— Сережа?! Живой?
— Я уж не думал, что доживу и встречусь с тобой.
Они обнялись.
Потом, усадив гостей, Ази долго смотрел на Сергея Сироту, словно боялся поверить, что этот седой человек, именно он, его друг Сергей.
— О семье что-нибудь знаешь?
Сирота вздохнул:
— Ничего не знаю, Ази.
— А я знаю. Все живы-здоровы. И Наташа, и дочка твоя, Люба. Живут на Кубани, в станице Славянской, у твоей тещи. Хавер их разыскала. Пишет, живут нормально, и все думы только о тебе.
— Я тоже о них думаю. Ты не представляешь, как обрадовал меня… Боюсь поверить, что вижу своих, вижу тебя, что мы живы… Я ведь с утра тебя жду. Бой на реке завязался, потом видим, немцы бегут. Мы им тоже всыпали. Ну, наше командование еще накануне предупредило, что танкисты поведут наступление… Наконец, увидели танкистов, услышали: танкисты Асланова. Сердце так и екнуло. Танкистов-то, думаю, много, а Аслановых не так часто встретишь. Он, думаю. И не ошибся.
Глаза Сироты увлажнились. Растрогался и генерал. Смирнов, свидетель этой сцены, хотел незаметно выскользнуть, но Асланов сказал:
— Распорядись насчет еды. Товарищи, наверное, голодны.
— Не беспокойся, мы сыты. — Сирота загасил папиросу, бросил окурок в пепельницу. — Перед выходом пообедали.
— Все равно, мы должны отметить эту встречу. По-фронтовому, на ногах! — пошутил Ази. — И не забывай, что с тобой генерал разговаривает: придется тебе подчиниться.
— Рад подчиниться, — засмеялся Сирота и взглянул на товарища: перспектива поужинать у генерала того явно обрадовала.
Смирнов вскоре вернулся; помощник повара нес за ним полный поднос еды. Котлеты. Жареная картошка. И грибы. Их собирали, чистили и солили под наблюдением знатока этого дела Парамонова.
— Садитесь, ужин немудреный, знал бы, кого увижу, приказал бы азербайджанский шашлык сделать… А сейчас закусим тем, что есть.
Выпили по сто граммов, за встречу после трех лет войны, за близких, за дружбу, над которой годы не властны, разговорились. И Сергей Сирота коротко рассказал обо всем, что было с ним за эти три тяжелых года.
— Первый день войны страшным для меня оказался.
