— Не веришь, так хоть в зеркало глянь. Ну прямо что твой генерал! Только звездочек да шевронов не хватает. Так что, товарищ генерал, у меня к тебе одна просьба.
Кузьма с генеральской важностью бросил:
— Слушаю.
— Когда будешь возвращаться, принеси каждому из нас по полсотни граммов спирта. Сам видишь, погода холодная, согреться надо. Выпьем за здоровье твоей Люды, а заодно и согреемся немного. Клянусь матерью, когда вспоминаю о фронтовых ста граммах, сердце заходится. Подумать только, сколько времени капли во рту не было!
— Охотно верю, что выпить хочешь. Но заказов не беру — ведь не на базар иду.
— И незачем ходить на базар — ты только шепни на ушко своей Людочке, она найдет. В медсанбате спирт всегда водится!
И кое-кто согласился с Илюшей.
— Смотри, брат, — напутствовали они Кузьму, — вернешься с пустыми руками — не пустим тебя в землянку!
Уже с полчаса Шариф бился, пытаясь разжечь топку полевой кухни. Шуровал металлическим прутом, набирал воздуха в легкие, дул на угли — бесполезно, топка выстыла, только поднятый дуновением воздуха свежий пепел волной ударил в лицо.
— Тьфу, тьфу, — вытирая глаза, Шариф сплюнул. — Кто-то будет кушать, а я должен из кожи вон лезть, задыхаться от пепла!
— Не плюйся, Шариф, ты, как-никак, у котла! — откуда-то сбоку появился старшина Воропанов. — Кто же чертыхается при святом деле?
— Тут любой из себя выйдет, — Шариф вытер рукавом телогрейки лицо. Дрова сырые, горячих углей нет, растопка гаснет…
— Ну-ка, посторонись, посмотрю.
Горячих углей действительно, не было.
— Беспечно живете. Где же повар?
— Пошел к парикмахеру. Красоту наводить. Воропанов переложил дрова в клетку, порылся в кармане, извлек из него кусок газеты и подсунул под поленья, зажег.
— Теперь разгорится. — Он подождал, пока пламя охватило дрова и топка загудела.
— Да, что значит уметь…
— Мудреного тут ничего нет, немножко только соображения нужно. Чертыхаться каждый может, а дело делать… Небось, со стороны глядя, завидовал легкой жизни на кухне? А теперь жалуешься. Надо же; еще и одной смены не отдежурил.
— Правда, товарищ старшина, мне казалось, что легче поварского дела нет ничего на свете. А тут уйма всяких хлопот!
— Ладно. Теперь следи, чтобы дрова не прогорели, подбрасывай, а как только повар вернется, придешь ко мне, получишь полмешка сушеного леща, раздашь ребятам на обед. Только не запаздывай, я отправляюсь за продуктами.
Воропанов наклонился, снова посмотрел в топку, остался доволен и, посвистывая, пошел по тропинке в хозчасть.
Шариф открыл мешок с пшеном, присел на корточки, заглянул. Следовало бы перебрать пшено, однако заниматься этим делом ему не хотелось: дела этого не на один час. Он поковырял в пшене указательным пальцем, разбросал его, словно курица, и махнул рукой: сору лишнего нет, сойдет и так, а когда сварится и съестся, в брюхе само переберется — в общем, пусть так и остается!
Он закрыл мешок и сел на него — отдохнуть.
Когда повар вернулся от парикмахера, вода в котле шумно кипела. Отряхивая волосы, набившиеся за ворот, повар спросил:
— Перебрал пшено, Шариф?
— Давно. Тебя жду.
— Молодец! Где оно?
— Вот. — Шариф похлопал по мешку, на котором сидел.
— Засыпь в котел. Времени мало. Обед нельзя задерживать. — Повар поднял крышку котла. — Давай пшено, я засыплю, а ты иди к старшине за рыбой.
— Старшина был здесь, говорил об этой рыбе. Я ожидал твоего возвращения. Могу идти?
— Да, иди, но не задерживайся. Тут я и без тебя управлюсь.
— Иду, иду. — Шариф пошел бы куда угодно, лишь бы не возиться у котла. Но идти было недалеко, и он шел не спеша, стараясь продлить этот короткий путь.
Воропанов устроил свой склад под двумя большими дубами, кроны которых переплелись вверху. На перевернутых снарядных ящиках стояли мешки и коробки с пшеном, крупами, сушеным картофелем, консервами, которые береглись на «черный день», то есть на случай, когда продукты подвезти не смогут; в стороне хранилось поношенное обмундирование и бог знает что еще, и все это, покрытое зеленым брезентом, составляло хозяйство старшины.
Прислонившись спиной к стволу дерева, Воропанов дымил трубкой. Она торчала у него во рту постоянно, и вынимал он ее изо рта только для того, чтобы что-то сказать или спросить. «Интересно, — подумал Шариф, — как он ест? Наверное, попеременно сует в рот то ложку, то трубку…»
— Где же ты запропастился? Из-за тебя здесь торчу! — Трубка оказалась в руке старшины.
Товарищ старшина…
— Мне твои объяснения не нужны! — Воропанов сунул трубку в рот, жадно затянулся. — Подыми брезент, рыба там, с краю! Да поживей поворачивайся!
Не отвечая старшине, Шариф нащупал и взял мешок, до половины наполненный рыбой. «А, чтоб тебя! — вполголоса огрызнулся он по-азербайджански. — Кричит, как на жену!»
— Ты что там такое бурчишь? — спросил старшина. — Говори так, чтоб и я понял!
— Не умышленно же опоздал, говорю!
— А шел вразвалку — тоже не умышленно? Видел я, как ты плелся, будто все дела сделаны, остается только прогуливаться…
