— Ты должен знать непременно историю Отечества, всемирную историю, географию, статистику, знать науки — математику, рисование, черчение планов, инженерное и артиллерийское искусство и понимать для необходимости — слышь ты, — для одного дела языки иностранные. И всё это нужно, необходимо. Но сынкам богачей и бояр передавали ли всё это в совершенстве учителя-французы? Нет! Они и сами того не знали. Это, слышь ты, наёмники, и самый лучший из них, из иностранцев, ведь не знает нас, нашего характера, нашей Руси и, презирая всё русское, образовывал дитя по своему уму-разуму заграничному. И вот этот выросший боярич стал не то русский, не то иностранец: о своей матери-России ничего вовсе не знает. О ней у него — так темно, о всё заграничное — светло. И от этого в душе его не явится любовь к своему Отечеству, а явится презрение к народу русскому…
— А-Ай да Харитоныч! Аи да хват!» — одобрительно думал Ермолов, снова ощущая, как далеко ушёл сам он душой от прежнего себя, того безусловного приверженца французских идей и мыслей, каким был в смоляничской «галере» у Каховского. Он хотел уже выйти из своего укрытия, когда кто-то тронул его за плечо. Адъютант Фонвизин почтительно и вместе с тем с принятой у Ермолова почти семейной простотой доложил:
— Алексей Петрович, я вас насилу отыскал… Вас разыскивает какой-то странный крестьянин… Он пригнал крупную партию пленных… Говорит, важные сведения…
— Да где же он? — поинтересовался генерал.
— За лагерем, где содержатся французы…
К тому времени в многочисленных мелких стычках с неприятелем было отбито уже несколько тысяч пленных.
Любопытно было видеть их всех вместе в загоне для скота:
голубой гусар стоял возле малинового улана; длинный кирасир в рыцарском шишаке возвышался подле тощего итальянца-стрелка; гвардейский артиллерист в куньей шапке глядел с презрением на малорослого вестфальца; француз с голландцем, испанец с поляком, баварец с итальянцем являли собой странную смесь европейских наций в одной толпе. Сами они дивились своему стечению; многие не понимали друг друга, как при вавилонском столпотворении, и только некоторые слова языка господствующей нации давали разуметь им, что все они суть сподвижники одного кровавого владыки. Многие из них имели разные вещи, бронзовые и серебряные, награбленные в Москве: перстеньки, серьги, колечки. Они торговали ими, и добрые русские солдаты выменивали на хлеб и сухари или покупали за деньги то, что могли бы отнять у грабителей как им не принадлежащее…
К Ермолову приблизился человек в крестьянском кафтане, с окладистой светло-русой бородой и остриженными в кружок волосами. Вглядевшись в его лицо, генерал с удивлением воскликнул:
— Штабс-капитан Фигнер?
— Да, ваше превосходительство, — отвечал тот. — Я прибыл из Москвы. С французским паспортом.
От Фигнера Ермолов узнал подробности происшедшего в несчастной столице.
Когда, по выезде из Москвы, Кутузов был у Коломенской заставы, Наполеон стоял уже у Дорогомиловской. Он с нетерпением ожидал депутатов с мольбою о пощаде и городскими ключами; перед ним лежал на траве большой план Москвы. Не видя депутатов, Наполеон посылал одного за другим гонцов узнать о причине, замедлившей их прибытие. Но напрасно блуждали посланные по пустым безлюдным улицам. Наконец Наполеон приказал государственному секретарю Дарю ехать в Москву:
— Приведите же ко мне бояр!..
Обуявшее Наполеона недоумение распространилось и на окружающих. Они стояли в молчании, ожидая развязки столь непредвиденного случая, тем более что распоряжения к торжественному вступлению в Москву были сделаны ещё утром.
Наконец воротились и посланные Наполеоном офицеры, ведя с собою нескольких живших в Москве иностранцев — десятка два гувернёров, коммерсантов и одного книгопродавца.
— Кто вы? — обратился к нему Наполеон.
— Француз, поселившийся в Москве, — последовал ответ.
— Следственно, мой подданный. Где сенат?
— Выехал, — ответствовал книгопродавец.
— Губернатор?
— Выехал.
— Где народ?
— Его нет.
— Кто же здесь?
— Никого…
— Быть не может! — воскликнул Наполеон.
— Клянусь вам честью…
— Молчи! — перебил его Наполеон и тем кончил разговор.
Неожиданность поразила французов громовым ударом, рушились победные грёзы, радость обращалась в уныние, а потом и в ропот. До наступления темноты в городе сохранялась видимость порядка, но когда пала ночь, насилия сделались повсеместными. Изнурённые недостатком пищи и усталостью, неприятели врывались в дома и, утолив голод и жажду, предавались порывам необузданных страстей. Ответом было мщение.
Едва Наполеон вступил в чертоги царей русских, запылали Гостиный двор и Каретный ряд.
