Новыми своими обязанностями четырнадцатилетний дядя был чрезвычайно взволнован. Когда он поднимался по раздолбанной дороге к Чемодурову, чьи выцветшие сурик и охра, осиянные апрельской ляпис-лазурью, казались непривычно яркими и чистыми, чувства, обуревающие его, были не столь чисты, но могучи и противоречивы.
По спине нашего отрока — или уже, наверное, юноши — бегали мурашки леденящего страха, а в сердце и особенно в чреслах пламенела страсть.
Страху на генеральского сына нагнало известие, что недавно из мест заключения в деревню вернулся знаменитый Барок, из окрестных хулиганов самый главный хулиган. Степка никогда его живьем не видал, но рассказы о его дерзости, жестокости и силе слышал неоднократно и гиперболы, которыми по эпической традиции разукрашивались эти сказания, принимал на веру.
Отношения с деревенскими пацанами вообще были нормальные, они ведь ходили в ту же поселковую школу, учились, правда, в большинстве случаев не очень прилежно, но не Степке на это пенять, чья бы уж корова, как говорится. Некоторая отчужденность и напряженность, конечно, имели место, но до открытого противостояния дело почти никогда не доходило. Однако после восьмого класса многие из деревенских ребят сваливали в сельхозтехникум в городе или в ПТУ и становились от этого настоящей шпаной, прямо как ветрогоны, терроризировавшие Солнечный город по вине Незнайки. Было этих забияк совсем немного, деревня вообще была маленькая и вымирающая, да и ошивались они в основном в городе, но возможность встречи и боестолкновения с ними была еще одной, может быть, главной причиной непопулярности чемодуровского магазина у старшеклассников. А тут еще и Барок откинулся.
Странная кличка этого некоронованного короля объяснялась тем, что был он однофамильцем, а может, и потомком, кто его знает, первого российского порнографа, тень коего отвлекала от чтения Цицерона маленького Пушкина и кому безосновательно приписывали знаменитую поэму «Лука Мудищев», которую наизусть знал Ленька Дронов и уже — увы — читал Степка Бочажок. Сидел Барок по хулиганке, но долго, уж очень отягчающими были обстоятельства — в офицерском кафе, когда ему, уже и без того пьяному, отказались как малолетнему наливать (а ему уже повестка из военкомата пришла), он обматерил буфетчицу, а вступившегося старлея ударил по зубам и, когда его выводил патруль, вырвался, схватил нож со столика и размахивал им, пока его наконец не скрутили превосходящими силами. Почитатели Барка утверждали, что он ножичком пописал то ли двоих, то ли троих, но это были совсем уж смешные враки — достаточно посмотреть на ножи в этом так называемом кафе, ими не то что человека — сардельку хрен разрежешь, ну а Степка этими приборами пользовался неоднократно, но все равно верил и боялся до дрожи.
Трусоват был сын командира дивизии, чего уж греха таить, самый настоящий боягуз, как и большинство людей с тонкой душевной организацией и проворным воображением. Василий Иванович, прозревая в своем детище это омерзительное, с его точки зрения, качество, выходил из себя и приходил в бессильную ярость.
Но пока что — тьфу-тьфу-тьфу — Бог Степку миловал, и ни на Барка, ни на других чемодуровских хулиганов он не нарывался, хотя вот уже пятый раз идет покупать в деревню грудное молоко.
Ну а любовную страсть в сердце Степана Васильевича Бочажка возжгла как раз та самая кормилица, которая из своих изобильных грудей сцеживала животворную влагу для генеральского внука. Надо сказать, и тут дело было тоже скорее в проворстве воображения, чем в зрительных или каких бы то ни было иных впечатлениях. Да нет, ее-то в отличие от Барка он видал, но помнил смутно, расфокусированно, а за все четыре посещения ветхой избушки она так ни разу и не вышла из-за занавески, отгораживающей угол за печкой, куплю-продажу осуществляла ее мамаша, неизменно приговаривающая: «Вот все, как Лариса Сергеевна велела, все прокипятили, не волнуйтесь, все как договорились, чин чинарем!» Только однажды послышался раздраженный девчоночий голос: «Мам, ну она опять обосралась!»
Любка Пантелеева была на два класса старше Степки, сейчас как раз переходила бы в десятый, если бы не томные взоры, злодейские тоненькие усики и обольстительные речи стройбатовского бойца, бегавшего к ее мамке за самогоном, обещавшегося увезти ее в солнечный Мингечаур, но бесследно дембельнувшегося через неделю.
История эта стала достоянием широкой общественности, поскольку Любка грохнулась в обморок прямо на школьной линейке первого сентября во время затянувшейся речи директора, а когда ей оказывали медицинскую помощь, все и выяснилось. Случай для того времени был скандальный и соблазнительный, некоторое время только об этом и говорили и в поселке, и в деревне, и, разумеется, в школе, в особенности в мужском туалете.
