Когда я писал эту книжку, мне, разумеется, и в голову не приходило, что через год с небольшим мой город станет осажденной крепостью и что я увижу свою книжку в руках однополчан-бойцов Ленинградского фронта. Я до сих пор горжусь тем, что, пусть в самой малой, посильной для меня степени, способствовал укреплению стойкости защитников Ленинграда на традициях героического прошлого России. Так вот, смею Вас заверить, что одной из главных составляющих в комплексе причин, заставлявших ленинградцев стоять насмерть, была убежденность в том, что Ленинград – город русской славы, в который никогда не ступала нога чужеземного завоевателя, в том, что они живут и умирают так, как требуют от них совесть наследников великих традиций.
Помнится, во время Вашего посещения Отдела рукописей Публичной библиотеки я показал Вам толстые железные ставни на окнах, в которых зияют рваные раны от осколков фашистских снарядов. Я обратил тогда Ваше внимание на то (говорю об этом всегда), сколь символичным представляется мне это соседство следов героической обороны Ленинграда и уникальных памятников героической истории России, лежавших тут же пред нашими глазами. Я был убежден, что уж кто-кто, но Вы – именно тот самый человек, который полностью разделит мысль о прямой связи героической обороны Ленинграда с героическим прошлым страны. Признаюсь, я и в данный момент не могу поверить, что Вы этой связи не видите. Или не хотите видеть, по крайней мере, когда речь идет о Ленинграде.
Есть и еще один ответ на вопрос – что заставляло ленинградцев так упорно защищать Ленинград не по принуждению, а по велению сердца. Нравится это сегодня кому-либо или нет, ленинградцы того времени, в своем подавляющем большинстве, с благоговением относились к своему городу и как к городу трех русских революций. Еще раз повторяю: как бы ни относиться к этому сегодня – ничто не остается без изменений, меняются поколения, утрачиваются многие прежние представления, накапливаются новые знания и оценки— факт остается фактом: тогдашние ленинградцы вдохновенно и самоотверженно вставали на защиту города.
И не следует, обращаясь к фактам прошлого, отводить глаза от реалий тогдашней жизни. Иначе мы рискуем, восстанавливая одни белые пятна на скрижалях истории, залить другие их строки какой-либо несимпатичного цвета краской.
К сожалению, в наше время распространено отношение к изображению прошлого с позиции – что захочу, то и наворочу. “Хочу что-то там, в прошлом разглядеть, хотя бы соринку, – увижу, не пропущу. Не хочу замечать бревна и не буду, не по нраву оно мне, это ваше бревно”. С таким подходом неразрывно связано искушение объяснять все трудные моменты в истории субъективными причинами, исключительно только происками тех или иных “бесов”, “дьяволов” и других темных сил. Народ по такой схеме, хотят того сами ее сторонники или нет, они неизбежно превращают в какое-то “стадо”, лишенное присущего народу в действительности ясного ума и твердой воли, стадо, которое можно легко “толкнуть” на любое дело. Это, разумеется, большое заблуждение. Народ можно к чему-то принудить силой. История полна такими примерами. Далеко ходить за ними не надо. Вспомним хотя бы коллективизацию. Но никакой народ нельзя силой, вопреки его воле, заставить испытывать подлинный, а не мнимый энтузиазм, подъем, порыв к самопожертвованию. Менее всего допустимо представлять себе миллионы военных и гражданских защитников Ленинграда стадом, которое гнали на заклание. Вот уж кто явил пример коллективного, массового, сознательного и единодушного выбора: стоять насмерть и победить. Только так и не иначе. Хорошо зная это настроение моих земляков и однополчан – ленинградцев той поры – и желая отдать должное их подвигу, я не случайно назвал свою упомянутую выше повесть “Приказа умирать не было”.
Конечно, оценивать сегодня их “поведение” по-своему – право каждого. Ставьте им, если угодно, плохую оценку за то, что они не так жили и умирали. Все мы за плюрализм мнений, а тем более вкусов. Однако “менять” по своему вкусу историческую картину – это совсем другое дело. С таким подходом к историческим фактам согласиться невозможно.
