Группа АДД-67 с огромным напряжением сил отражала эти артиллерийские налеты. И все же повреждения появлялись то в одном, то в другом пролетах моста. Строители – надо отдать им должное— с поразительным мужеством и хладнокровием быстро восстанавливали движение.
Командующий артиллерией И. М. Пядусов прекрасно понимал, что группу АДД-67 необходимо усилить. Он со своим штабом подготовил предложения вышестоящему командованию по усилению армии силами и средствами контрбатарейной борьбы. Усиление требовалось нешуточное: полк истребительной авиации, звено корректировщиков, артиллерийский полк, тяжелая батарея с большой дальностью стрельбы, аэростат и химбатальон. Начиная с первых дней февраля, Иван Миронович неоднократно обращался к командующему армией и командующему артиллерией фронта с просьбой об усилении группы АДД-67. По всей видимости, командование Ленинградским фронтом не могло в тот период усилить 67-ю армию необходимыми силами и средствами контрбатарейной борьбы.
Примечательно, что когда Пядусова уже не было в 67-й армии, произошло то, чего все опасались.
«Однажды “Мессершмитт-110” прилетел под прикрытием шести истребителей, – вспоминает Н. М. Лобанов, – затем появились еще шесть. Вступили в бой авиаторы на краснозвездных машинах. Ускользая от них, немецкий ас продолжал корректировку, сообщая данные расчету дальнобойной 240-мм пушки на железнодорожной установке, которая все точнее била по мосту. И вот из Шлиссельбурга передали, что разрушена одна из опор, а две металлические фермы пролета рухнули своими концами в воду. Были и жертвы. И хотя строители, не теряя ни минуты, отважно принялись за ремонт моста, выяснилось, что для этого потребуется около двух недель упорного труда»[218].
После произошедшего командующий фронтом Л. А. Говоров выделил необходимое усиление группе АДД-67.
«После усиления группы, – вспоминает Н. М. Лобанов, – и некоторого изменения ее состава (311-й полк был заменен 260-м) общая обстановка и на земле, и в воздухе резко изменилась в нашу пользу Особенно радовало нас то, что теперь мы могли срочно вызывать на защиту объекта самолеты, находившиеся в боевой готовности. Корректировщики противника стали вылетать гораздо реже; опасаясь, что не останутся безнаказанными, быстро уходили, когда надвигалась опасность. Значительно снизилась также интенсивность огня противника.
Высоководный мост вскоре восстановили, и движение поездов возобновилось.
Не забыть мне солнечного, безоблачного утра в середине апреля, когда с наблюдательных пунктов вдруг поступили тревожные вести: к объекту направляются 50 вражеских бомбардировщиков под прикрытием 20 истребителей. Целая армада!
Штаб принял оперативные меры. Мост был задымлен, в воздух поднят полк истребителей, предупреждены зенитные части и посты наблюдения в районе Шлиссельбурга. Вражеские самолеты вынуждены были резко изменить курс, а затем и повернуть вспять. Предпринятая гитлеровцами в конце апреля еще одна попытка разбомбить мост также закончилась безрезультатно»[219].
В 1960 году Иван Миронович, размышляя об операции «Искра», утверждал, что «лучше было нанести главный удар в полосе 55-й армии в направлении Мги. Оборона противника здесь была намного слабее, чем в “горловине” (полоса наступления 67-й армии. –
Интересно мнение Пядусова о командующем Ленинградским фронтом. «Говоров – великий накапливатель резервов. Большой педагог, непревзойденный организатор обороны и аптекарь наступательных боев»[222].
Следует отметить, что не все так безоблачно было в отношениях между Говоровым и Пядусовым. Иван Миронович пишет «о благожелательном отношении Говорова к нему, особенно после ознакомления его с состоянием обороны в полосе 23-й армии и заслушивания трех моих докладов о положении и состоянии артиллерии армии»[223].
И. М. Пядусов считает, что «положительное отношение командующего фронтом изменилось в худшую сторону после моего доклада, в котором я предлагал удар наносить не в полосе шириной 7–8 километров, а в полосе—12–15 километров, то есть чтобы удар был между Шлиссельбургом и 8-й ГЭС в направлении на Ивановку, тогда бы мы правым флангом выходили сразу на Никольское и Мгу. Говоров оборвал меня и с тех пор стал настороже относиться ко мне. Я уважал его, но он был очень щепетильным и верил только арифметическому измерению.
Дважды я высказывал ему свое мнение, каюсь и горжусь этим, хотя гордиться приходится в душе. Никто не знает о моих разговорах с ним»[224].
