Рядом с Жилинским стоял военный министр Сухомлинов с белым Георгиевским крестиком у ворота мундира под подбородком - получил еще корнетом в Болгарии в Турецкую кампанию.
Жаль, не было Михаила Ивановича Драгомирова, героя Зимницы и Шипки. Боевой старик, всю жизнь воевавший с "огнепоклонниками" и считавший, что пуля - дура, штык - молодец, уже почил вечным сном. Однако его дух, казалось, все же витал над головами генералов. Это был дух лихости и удальства, состарившийся и вечно живой российский идол порыва.
- Современная война, - важно начал Жилинский.
- Ради Бога, Яков Григорьевич, - перебил Сухомлинов. - Вы знаете, нет никакой "современной войны". Какой была война, такой и осталась. Все это вредные новшества нашей маньчжурской молодежи.
Жилинский кивнул и продолжал излагать свое решение - он переходил в решительное наступление всем фронтом одновременно, не ожидая окончательного развертывания войск на среднем Немане. На мгновение промелькнул перед ним образ толстяка Жоффра - ничего не смыслит этот француз!
- Ваше высокопревосходительство, - подсказал оператор - полковник из отдела генерал-квартирмейстера Генштаба. - По заданию, у германцев огромный перевес в силах.
- Мой фронт наступает, ведя главный удар на город Лык с охватом правого фланга немцев, - сказал Жилинский. - И на Гумбинен с охватом левого фланга.
- А вы успеете? - неучтиво спросил полковник. - Ведь ваша вторая армия опаздывает на два дня.
Жилинский даже не стал глядеть в его сторону. Откуда берутся такие птицы? Им бы сидеть да ждать, когда дойдет до них черед, так не ждут, лезут, мнят о себе...
Сухомлинов одобряюще кивнул, и генерал Жилинский, как великий полководец Ксеркс, двинул свои храбрые непобедимые войска громить паршивых пруссаков, которых, как известно, русские всегда били.
Итак, в особняке на Банковой стремительно развивался русский контрудар, перевозки и весь тыл фронтов и армий работали без задержек и перебоев, германские корпуса бежали.
Государю потом с удоволетворением доложили: "Игра дала весьма богатый материал по проверке правильности намеченного развертывания и плана ближайших наших действий в случае войны на западной границе".
Но на самом деле Российская империя уже свыше столетия держала оборону на западной границе, и, если и была готова к наступлению, то только на узком фронте против одряхлевшей Австро-Венгрии. А против Германии? Помышлять здесь об атаке, когда вся русская стратегия, дислокация, артиллерия, дороги - все строилось на идее обороны?! Помышлять об этом могли только дерзкие или легкомысленные военачальники. Но ни Сухомлинов, ни Жилинский и вообще никто из участников киевской игры не были такими. Они были готовы на самопожертвование, помня о союзной Франции, ибо Франция в случае оборонительной стратегии России оставалась перед германской армией в одиночку и сорокадневный, по плану Шлиффена, ее разгром был бы неотвратим. И потом Россия, оставшись без Франции, не могла бы устоять.
Что же оставалось? Из чего приходилось выбирать, планируя войну?
Выбирали самопожертвование, понятный, привычный русский путь борьбы человеческими телами, путь обреченного героизма.
И надвигающаяся, еще неосознанная трагедия, заслонялась слепым, тоже русским духом шапкозакидательства, духом-предвестником.
Тень Шлиффена реяла над Восточной Пруссией. И ничего уже нельзя было переделать, спасти тех, кто сегодня еще дышал, надеялся... Нет, нельзя!
* * *
Александр Васильевич закончил занятия, когда за окном стало темно. В открытое, затянутое сеткой окно доносились шорохи, выла собака. Он ощутил, как из тьмы, на стариков, помнивших покорение края на их внуков, на русский город из глубины глядит Господь.
Самсонов встал, перекрестился и прочитал молитву. "Прости меня, сказал он. - Это я погубил его. Прости меня, неразумного!"
После этих слов как будто что-то тугое развязалось в груди и отпустило.
Триста юнкеров Елисаветградского кавалерийского училища смотрели на него. Он тогда прощался с ними, отбывая в апреле, десять лет назад, в Маньчжурию. Сейчас они штабс-капитаны и капитаны. Как бедный Головко. Триста спартанцев, готовых выполнить любое приказание во имя Отечества... Прости меня, Господи! Я этого не хотел.
Образ светлого Елисаветграда, где Александр Васильевич был в согласий с собой, со своим долгом и личным счастьем, навеялся вдруг. Вот зашелестели тополя и зацвели белые акации на городском бульваре, заиграла военная музыка в саду, зазвонили колокола всех десяти православных храмов, на Большой Перспективной улице - он с молодою женой... Но нет уже того временя!
Стерев светлый образ, донесся мотив кавалерийского сбора. Кто-то хрипловатым голосом напевал под окнами:
Всадники-други, в поход собирайтесь!
Радостный звук вас ко славе зовет,
С бодрым духом храбро сражаться,
За родину сладкую смерть принять.
Крымов?
Самсонов вызвал дежурного адъютанта - пусть позовет Крымова.
