Немецко-финское командование тщетно пыталось вернуть захваченные нашими десантными отрядами острова. Получив жестокий урок на хорсенском архипелаге, оно решило пустить в ход иное оружие. На полуостров посыпались тысячи листовок; установленные вблизи переднего края и на островах радиорупоры днем и ночью передавали лживые сводки и обращения. Изменился и характер вражеской агитации. Раньше враги всячески поносили гангутцев, всех их грозили сбросить в море и потопить как собак. Теперь фашисты заговорили по-другому.
Симоняк перелистывал стопку листовок, которые ему принес Романов.
- Сменили пластинку! Сейчас уж не ругают наших бойцов. Видите - и доблестные, и храбрые... Все блага нам сулят, только... сдавайтесь. Надо объяснить народу, в чем тут дело, чтобы кто-нибудь не клюнул на их удочку, вроде того сукиного сына с Кронэ.
В память обоих остро врезалось событие, которое произошло на этом островке, где находился наш стрелковый взвод. Однажды пулеметчик Завозов завел разговор с одним солдатом-комсомольцем.
- Слышал, что финны по радио передают? Ленинграду скоро крышка. К Москве немцы подходят.
- Мало ли что брешут! - отмахнулся комсомолец.
- Не скажи... Плохи наши дела.
- Брось ты ересь пороть!
Помолчали. Затянулись цигарками. Неожиданно пулеметчик, понизив голос, сказал:
- Слушай, друг... Мне не сладко, а тебе ведь и того хуже. Думаешь, тебе, поповскому сынку, верят? Как бы не так. В комсомол приняли, а ты и слюни распустил.
- Ты куда это клонишь? - настороженно спросил комсомолец.
- Жаль мне хорошего парня. Пропадешь тут... Давай лучше туда махнем.
Комсомольцу хотелось схватить мерзавца за горло. Но тот был явно сильней, а оружия боец при себе не имел. И, не глядя на провокатора, он сказал неопределенно:
- Подумать надо...
Завозов продолжал нажимать:
- Думаешь, я один? Целая компания подобралась.
- Ладно, не торопи. Сам небось тоже не сразу решил.
- Ну, не тяни долго.
Завозову казалось - уговорил поповского сынка.
Они разошлись. Комсомолец бросился к заместителю политрука....
Военный трибунал приговорил кулацкого выкормыша Завозова к расстрелу. Судили его одного: он клеветал на своих сослуживцев, никто с ним в сговоре не был, никто больше и не думал бежать.
Напомнив об этой истории, Симоняк сказал Романову:
- Ближе нам нужно быть к людям. Они ведь разбросаны, живут по огневым точкам, как хуторяне. И всё время слушают фашистские враки.
...Каждый новый день всё более осложнял положение военно-морской базы. Немцы захватили Таллин, высадили десанты на Эзеле и Даго, прорвались на ближние подступы к Ленинграду. Трудно стало сообщаться с Кронштадтом, всё меньше поступало на Ханко снарядов, мин, патронов.
Нужно ли обо всем этом говорить людям? Симоняк считал, что нужно. Правдивое слово не разоружит людей, напротив, поднимет их боевой дух, родит новых героев.
- Так и будем действовать, - сказал, поднимаясь, Романов.
- И вот еще что. Против каждого их радиорупора наш установи. Пусть финские солдаты знают, в какую их пропасть тащат.
В конце сентября к защитникам Ханко обратился по радио Маннергейм. Финский маршал не скупился на льстивые слова, называл ханковцев героями и... советовал не проливать зря своей крови, предлагая почетные условия сдачи в плен.
Когда Симоняк читал послание Маннергейма, в нем заговорил непреклонный, язвительный дух его предков, запорожских казаков.
- Помните, что сечевики писали турецкому султану? - сказал он командирам, собравшимся в его блиндаже.
- По-казацки ответили, с солью и с перцем! - откликнулся Романов.
- Вот и мы в таком стиле сочиним.
Первый набросок родился тут же. Писали вместе, не жалея крепких, соленых слов. Потом еще несколько раз переделывали, дополняли. Окончательно отделывал письмо поэт-ханковец Михаил Дудин. Наконец появился ответ Маннергейму, выдержанный в настоящем запорожском стиле. Молодой художник Борис Пророков так изобразил гитлеровского холуя, что, глядя на рисунок, люди хохотали до слез.
Ответ ханковцев отпечатали в типографии, пустили по огневым точкам, матросским кубрикам. Читали его обычно вслух:
Его высочеству, прихвостню хвоста ее светлости кобылы императора Николая II, сиятельному палачу финского народа, светлейшей обер-шлюхе берлинского двора, кавалеру бриллиантового, железного и соснового креста барону фон Маннергейму.
Тебе мы шлем ответное слово.
Намедни соизволил ты удостоить нас великой чести, пригласив к себе в плен...
Хитро загнул, старче!
...Всю жизнь свою проторговав своим телом и совестью, ты... торгуешь молодыми жизнями финского народа, бросив их под вонючий сапог Гитлера. Прекрасную страну озер ты залил озерами крови.
...Короток наш разговор:
Сунешься с моря - ответим морем свинца.
Сунешься с земли - взлетишь на воздух.
Сунешься с воздуха - вгоним в землю.
Больше посланий от Маннергейма ханковцы не получали. У барона отпала охота их агитировать.
7
