Флегонт Клепиков, погасив свой неслужебный смех, стоял между двумя генералами — истинно слуга двух господ! — и не успевал поворачивать голову на гневные голоса. Один кричал:
— Это чёрт знает что! Какой-то штатский бомбист будет мне указывать!..
Другой спокойно, сквозь дымок сигары:
— Не указывать — приказывать. Не забывайте: я — председатель «Союза защиты Родины и Свободы».
— Так почему же не защитите её, Родину-то?!
— В отличие от вас, я защищал до последней возможности. Вместе с полковником Бреде. Вместе с полковником Перхуровым.
— Так почему же сдали Рыбинск? Ярославль?
— Да потому, что у меня такие генералы... бляди их уличные побери!..
— Вы забываетесь... совсем забываетесь!.. — дрожащей рукой даже за кобуру схватился Рычков.
— Забываетесь вы, генерал. Я стреляю получше вас и ещё ни разу в своей жизни не промахнулся. — Савинков даже не встал с кресла. — Спрячьте свой наган. Исключаю вас из членов «Союза». За бездарность, заметьте.
— Да пошёл он... знаете куда ваш «Союз»!..
— Знаю, генерал. Всё это время думаю...
— Думаете... когда переодеваетесь под пролетаришку!
— Я прошёл такую школу подпольщика, что прошу меня не учить. Сейчас я вынесу очень важное решение... Но прежде прикажите подать вина и чистых бокалов, — небрежной рукой отодвинул он измазанный помадой бокалишко. — Есть тут у вас кто-нибудь, кто может исполнить приказ?
Этот приказ толпившиеся в коридоре офицеры услышали и с удовольствием исполнили. Думали, примирение. Думали, очередная посиделовка. К этому здесь уже привыкли. Чехословаки постреляют в красных — и вино пить пойдут; не дураки, чтоб за пьянствующих русских головы на чужой земле класть. Русские офицеры с удовольствием сходят в штыковую атаку против согнанных Троцким поволжских крестьян — и к чехословакам присоединятся. Крестьяне пощёлкают из окопов в своих радетелей, просто ради забавы, в голубое небушко, не вставая, — и тоже закусывать усядутся под сальце-смальце. У них земля не пахана, сенокос давно перестоял — чего торчать под Казанью? Басурманская Казань им до солнышка не нужна!
Офицеры закусывали, слушали рассуждения «Генерала террора». Приказ другого, золотопогонного генерала: «Арестовать!» — всерьёз не воспринимали. Золотопогонный тоже закусывал, не зная, как выкрутиться из своих бессмысленных угроз.
Выход нашёл сам Савинков.
— Здесь много нас, членов «Союза защиты Родины и Свободы». Мы вполне можем принять решение... о роспуске «Союза». Да-да, — остановил он всякое возражение. — Это не минутный гнев, это закономерный исход. Не вспышка безумной обиды — я по дороге сюда обдумал. Тайное общество может существовать только в той части России, которая занята большевиками. Здесь земля свободная. Пока — по крайней мере. Эту землю надо защищать, а не опутывать словесами. Да-да, Виктор Михайлович, — кивнул он откуда-то взявшемуся Чернову. — Всё вояжируете? Из Москвы в Самару, из Самары — в Казань, в Уфу... А дальше?
Чернов, обиженно хлопнув дверью, затопал по коридору. Савинков продолжал в примолкшем кругу офицеров:
— Дальше — надо воевать. Я сегодня подготовлю обращение к членам «Союза». Надеюсь, меня поймут. Незачем играть в конспирацию на свободной земле. Честь имею, господа офицеры! Завтра я уезжаю на фронт.
Удивление было всеобщее:
— Ну, Борис Викторович!..
— На фронт?
— Куда?..
Савинков допил бокал, притушил в пепельнице недокуренную сигару и ответил:
— К полковнику Каппелю. Рядовым волонтёром. Ещё раз — честь имею, господа.
Следом за ним встал и юнкер Клепиков. Вытянулся перед генералом Рычковым:
— Я тоже — честь имею! На фронт. За своим генералом-волонтёром.
На улице ему Савинков попенял:
— Ах, Флегонт, Флегонт!..
Но попенял добродушно. Да чего там, с радостью.
Полковник Каппель носил в своих генах дальнюю немецкую кровь. Но он верой и правдой служил российскому Отечеству. Слова такого громкого, конечно, не произносил. Просто был верен воинской присяге, изменить не мог. Кого угодно могла ввести в заблуждение его пронемецкая педантичность. Но только не Савинкова. Во-первых, он в семнадцатом году встречал на фронте полковника Каппеля; во-вторых, в Казани наслушался эсеровских говорунов, рад был подружиться с боевым офицером. Его не удивило, когда он в сопровождении Флегонта Клепикова, опять переодевшегося в форму Павловского училища, с императорскими вензелями на погонах, без предупреждения и без доклада попал, что называется, на расстрел.
— Вы заслужили, подпоручик, десять винтовок. Вы их получите. Глаза завязать?
— Не... надо... не надо! — вытянулся перед строем бледный как полотно, ещё безусый мальчишка.
— Последняя просьба? — поднял руку в белой перчатке Каппель.
— Только одна, господин полковник, — мальчишка обрёл твёрдый мужской голос, — моему отцу-подполковнику сообщите, что пал смертью храбрых... за Россию!
— Будет исполнено, господин подпоручик, — рука в белой перчатке резко пошла вниз.
