16 декабря Кольберг сдался, благодаря настойчивости Румянцева, который хотя и получил от Бутурлина приказание снять блокаду, но продолжал её. Кампания 1761 г. была окончена. Командир Тверского полка выздоровел, вернулся и принял от Суворова полк обратно. Суворову было поручено командование Архангелогородскими драгунами, и в общем представлении об отличившихся, Румянцев поместил его как кавалерийского штаб–офицера, который хотя и числится в пехоте, но обладает кавалерийскими сведениями и способностями. Перемена рода службы Суворова почему–то не состоялась. Генерал Берг тоже отозвался о нем с большой похвалой, как об отличном кавалерийском офицере, "который быстр при рекогносцировке, отважен в бою и хладнокровен в опасности". В армии Суворов уже приобрёл репутацию: его, штаб–офицера, знали больше, чем многих генералов, до того ряды союзников были бедны талантами.
В декабре 1761 г. Императрица Елизавета скончалась. Фридрих был спасён. Последняя кампания была напряжением отчаяния, ибо прусские силы спустились до каких–нибудь 50,000 человек кое–как обученного, неопытного войска. Катастрофа была недалёко. И в это время на престол всходит Пётр III, экзальтированный поклонник прусского короля. Пётр III заключил с ним перемирие, потом союз, но был сменён на престоле Екатериной. Государыня объявила себя нейтральной и предложила всем мириться. Утомление было общее и крайнее, мир состоялся.
Из четырёх русских главнокомандующих, одного Фермора можно, с грехом пополам, назвать военным человеком и найти в его делах признаки дарования. Остальные были просто царедворцы; сделались они главнокомандующими так, как делались гофмейстерами, гофмаршалами. Преданность ставилась выше способности, угодливость выше годности. Почти все делалось по указаниям связей и покровителей. Оттого Семилетняя война мало отметила у нас людей, которые завоевали бы блестящее место в истории.
У союзников было не многим лучше, особенно у французов, где высшие военные чины были доступны одному сословию и притом не по справедливой оценке, а по покровительству. В Священной Римской империи на высших ступенях военной иерархии тоже царила бездарность; исключением служили весьма немногие, особенно Лаудон, который заслужил себе уважение Фридриха и Суворова. Но и они не имели свободы действий, над ними тяготел гофкригсрат, и даже удачные дела, совершенные без предварительного разрешения, могли навлечь
Бездарность, неспособность могли бы быть до известной степени нейтрализованы единодушием; тогда были бы ошибки, но не рознь, не отсутствие всякой руководящей идеи. А именно этим союзники и страдали. Бессвязные, бесцельные, как бы случайные операции, бездействие при огромных средствах, недоверие, зависть и мелочное соперничество вместо чувства боевого товарищества — вот чем дополнялась неприглядная картина союзного предводительства. И все это завершалось верным залогом неудачи — боязливостью, даже страхом перед прусским королём. Это жалкое чувство могло бы сделаться роковым для союзных армий, если бы распространилось и перешло в массы, но к счастью, массы остались не заражены такою нравственной гангреной.
Как ни плохо было высшее начальство, оно было ещё более жалким по сравнению с прусской армией. Во главе сил стоял король, одарённый военным гением, смелый, решительный, настойчивый, владевший редким даром — верно оценить противника и на этом строить планы. Он делал иногда грубые ошибки, зная, что противник не сможет, а чаще не посмеет его накрыть, и не ошибался. Но редко упускал ошибки союзников, особенно — бесплодную потерю времени. Наконец, будучи государем, он не боялся ответственности, как союзные генералы. Он был единой душой, единой волей армии.
Под стать королю были и сподвижники Фридриха. Не все они вполне отвечали своему назначению; многие из них мешали своему предводителю, делая грубые ошибки. Но всё–таки находилось много даровитых и способных, служивших королю настоящими помощниками; таких генералов в немногочисленной прусской армии было больше, чем в союзных войсках, вместе взятых.
Военное искусство находилось в Европе в упадке, кроме Пруссии. Войска были неповоротливы, плохо обучены и, вследствие неспособности к маневрированию, от всякого продолжительного движения приходили в беспорядок. Вооружение было большей частью плохое, стрельба слабая. Любой из союзных армий требовались сутки на построение боевого порядка: расположившись к бою, боялись тронуться с места, чтобы не перепутаться. Незначительно лучше была военная часть у австрийцев; во Франции же расстройство государственного управления перешло в армию, дисциплина упала так низко, что военной службы практически не существовало.
