О Римском-Корсакове Суворов не имел никаких известий, провианта у Суворова не было - он рассчитывал получить его в Швице, - люди изнурены семидневным походом и боями, обувь изорвана, лошади подбились. И тут это невероятное открытие. Больной, измученный тяжелым походом 70-летний фельдмаршал мужественно выдержал удар. Как всегда в минуту опасности, он сохранил веру в себя, в своих чудо-богатырей. Он твердо решил: какими угодно путями дойти до Швица.
– Не дам своих костей врагам. Умру здесь, и пусть на могиле моей будет надпись: Суворов - жертва измены, а не трусости! - возбужденно говорил он, вышагивая по комнате.
Суворов собрал альторфских стариков охотников и пастухов, чтобы у них разузнать о дороге. Он сидел у стола перед разостланной картой, а швейцарцы, вместе с Антонио Гаммой, стояли перед ним. Они слабо разбирались в карте, но зато прекрасно знали все тропочки.
По их словам, в Муттенскую долину через высокий снеговой хребет Росшток можно попасть только двумя тропинками. О них не знал ни один генеральный штаб, а если бы и знал, то, конечно, не принял бы их в расчет. Эти тропы в позднее время года были доступны одним смелым охотникам за сернами.
Тем, кто с малых лет привык карабкаться по утесам и пустынным ледникам.
Суворова это не смутило. Он остановил свой выбор, как всегда, на самом коротком пути к цели, хотя и на более трудном: на одной из этих немыслимых тропинок. Охотники и пастухи отговаривали.
– Значит, тут пройти войскам невозможно? - в последний раз спросил их Суворов.
– Нет!
– Солдат не пройдет?
– Тут пройдет лишь олень!-в один голос говорили альторфские знатоки местности. Суворов сверкнул глазами.
– Где пройдет олень, там пройдет и русский солдат! - ударил он по столу сухоньким кулачком.
Не дав войскам ни одного дня отдыха в Альторфе, не подождав вьюков, Суворов повел своих чудо-богатырей на такие страшные стремнины, по которым никогда не шла ни одна армия в мире.
Гром, раздававшийся над нашими
головами и гремевший внизу, под
нашими ногами, был вестником
нашей славы, нашего
самоотвержения.
Багратион
Альторф еще крепко спал, когда русские полки поднялись в немыслимый поход через Росшток. На месте оставался один корпус генерала Розенберга. Он должен был держаться в Альторфе до тех пор, пока пройдут все отставшие вьюки.
Моросил дождик. Стояла темень. Дороги не различить. Да и видеть-то было нечего: была не дорога, а узенькая козья тропочка.
Солдаты и офицеры, не зная предстоящих трудностей, тронулись в путь бодро.
– Идти-то через горы всего-навсего шестнадцать верст. До обеда управимся.
Сначала шли по четыре в ряд, потом, сразу же за Альторфом, перестроились по два, а через полчаса уже тянулись гуськом.
С каждым шагом тропинка становилась все уже и круче.
Шли по скользкой вязкой глине. Ноги разъезжались - того и гляди полетишь. А лететь-то было небезопасно: сбоку чернела пропасть.
Думалось: рассветет - станет легче. Но и рассвет не принес облегчения. Дорога была все так же трудна. Подъем на Росшток оказался тяжелее, чем на Сен-Готард.
– Эти горы почище первых, - говорили солдаты. Глина кончилась. Пошли голые камешки. Камешки были мелкие, но острые. Они резали ноги и предательски осыпались при каждом шаге. На них люди чувствовали себя еще неуверенней и ненадежней, чем на глине. Каждый неверный шаг грозил гибелью. Не шли, а ползли. Местами дорога на камнях вовсе пропадала, шли наугад.
Дождь перестал, но зато стали наползать тучи. Сырой туман заволакивал все: в двух шагах ничего не видно. От этой влаги мундиры промокли не хуже, чем от дождя. И на ходу не согреешься - едва волочили ноги. Когда же все закрывала туча, лезли ощупью, на авось.
Часто попадались горные ручьи, через которые приходилось брести по колено в ледяной воде. Ничего не поделаешь - брели.
Взбирались на уступы, как по лестнице, по ступенькам, с трудом умещая ногу на выступе.
От многочасового напряжения дрожали, болели ноги.
Люди выбивались из сил.
Еще хуже, чем людям, доставалось вьючным животным. Мулы, привыкшие к горным тропкам, брали подъем с разбегу: один, другой прыжок - и отдых.
Казачьи же степные лошади не были приспособлены к горам и, кроме того, подбились, подковы поотрывались, копыта обломались. Они никак не могли взобраться - скользили, спотыкались, падали. Казакам, сопровождавшим вьюки, надо было следить не только за своим шагом, но и за каждым шагом коня. Где прозевали, не доглядели, там лошадь со всем добром летела вниз, в пропасть.
То тут, то там раздавался всполошный крик. С грохотом сыпались вниз камни, люди в ужасе оборачивались, но все было кончено: одной вьючной лошадью стало меньше, и меньше запасы сухарей или патронов.
Уже шли, перемогаясь, проклиная все на свете, шесть часов. Близился полдень, а не только не прошли шестнадцати верст, но даже не добрались до вершины хребта.
