Прошка и вестовой притащили скамейку и кусок доски. Из мазанки слышалось неумолкаемое брюзжанье Прошки. Денщик был сильно зол на Ванюшку за то, что тот выскочил вперед с предложением. Прошка ведь тоже знал, где можно достать скамейку. Прошка давеча перечил барину так, по привычке, а в душе не хуже Ванюшки был готов исполнить поручение Александра Васильевича. И теперь злился на казака.
– Не туда, не этим концом! Орясина! - шипел он.
Суворов ничего не слышал - он был поглощен своим делом. Даже когда к мазанке стали подъезжать один за другим генералы, он продолжал диктовать. Суворов лишь на секунду оборачивался к приезжавшим.
– Александр Николаевич, пожалуйте в избу, я - сейчас, - сухо сказал он бездарному генералу Самойлову, племяннику светлейшего, который до приезда Суворова был за то, что осаду Измаила нужно снять.
– Осип Михайлович, посиди, голубчик! - приветливо встретил он ловкого, хитрого де Рибаса.
– А, Миша! - по-дружески кивнул он своему любимцу, генералу Кутузову, который когда-то, тридцать лет назад, служил у него в полку ротным командиром.
У мазанки уже стоял целый табун лошадей. Генеральские ординарцы и вестовые шептались в стороне.
Последним приехал Павел Потемкин.
– Перепиши, я погляжу, не пропустил ли чего, - бросил Суворов адъютанту и пошел в мазанку.
В тесной хатенке было полно. Генералы с трудом разместились на двух скамейках. Сидели плечом к плечу. На обломок доски, концы которого Прошка положил на обе скамейки, смело уселся де Рибас. Казачьему бригадиру Матвею Платову не хватило места. У самого порога стояло пустое ведро. Платов опрокинул его вверх дном и кое-как уселся на ведре.
Генералы сидели, разговаривая вполголоса. В мазанке было душно. Тучный Кутузов вытирал вспотевшее лицо платком.
Суворов стремительно вошел в мазанку - генералы даже не успели встать со своих мест.
– Сидите, господа, сидите! - замахал он рукой, видя, что бригадиры поднялись.
Он не пошел к столу, на котором лежала карта Измаила и горели две свечи, а остановился у порога возле Платова.
Суворов обвел всех глазами и подумал: что станут говорить сегодня Потемкин, Самойлов, Львов? Те, кто был за отступление от Измаила?
Суворов сказал:
– Измаил - крепость без слабых мест. Гарнизон его - целая армия. Но напрасно турки считают себя в безопасности за каменными стенами. Русские солдаты достанут их и там. Против русского оружия ничто не устоит! Два раза наши войска подходили к Измаилу и два раза отступали. Теперь, в третий раз, остается либо взять Измаил, либо умереть под его стенами! Решайте: штурм или отступление?
Все глянули на самого младшего среди присутствующих - Матвея Платова: он должен был говорить первым.
Черноусый Платов быстро поднялся со своего места - ведро с грохотом упало на бок, но Платов даже не посмотрел на него.
– Штурм! - решительно сказал он.
– Штурм! - подхватили бригадиры Орлов и Вестфален.
– Штурм! Штурм! - единодушно заговорили все-генералы.
Суворов просиял: "Значит, дошло! Значит, уверены!" Он порывисто обернулся к Платову и обнял его:
– Спасибо, Матвей! Спасибо, - говорил Суворов генералам, которые встали со своих мест, - спасибо!
Он поочередно жал каждому руку, приговаривая:
– Сегодня - молиться, завтра - учиться, послезавтра - победа либо славная смерть!
День Измаила роковой.
Жуковский
Пал Измаил.
Он пал, как дуб могучий,
Взлелеянный веками великан.
Байрон
Ночь была непроницаемо темная: низкие тучи заволокли все небо, а от Дуная, который шумел где-то справа, подымался густой туман. И в этой темноте исчезли грозные, четырехсаженные стены Измаила, его широкие, наполненные водою рвы и крепкие каменные бастионы.
В ордукалеси [37] не было видно ни огонька. В густом мраке декабрьской ночи лишь ярко горели бивуачные костры русских войск, с трех сторон охвативших Измаил. В русском лагере было тихо, но спали в нем немногие: Суворов назначил на сегодня, на пять часов утра, штурм Измаила, и ждать оставалось уже недолго.
Ночь была холодная, сырая. Люди жались поближе к огоньку. Костры горели жарче обычного: в них валили все топливо, что было запасено на неделю, - завтрашнюю ночь все надеялись ночевать уже не под открытым небом, а в домах Измаила.
Сегодня у бивуачных костров только сидели и разговаривали. Никто не латал кафтана, не выкраивал из старой рубашки онуч, не чистил ружья. Никто, как обычно у огонька, не смотрел, скоро ли поспеет каша или закипит в котелке вода.
У каждого давным-давно было вычищено ружье, отточен штык. Ранец со всем солдатским добром сдан в обоз. А есть как-то никому не хотелось, да перед самым штурмом бывалые люди и не советовали.
Подпоручик Лосев сидел у костра.
Когда Суворов, выезжая из Бырлада к Измаилу, сказал, что возьмет с собою сто пятьдесят мушкатеров-апшеронцев, Лосев упросил полковника отправить и его. Восемь дней они уже прожили здесь, под Измаилом. Суворов сам учил полки, как забрасывать фашинником рвы, как взбираться по четырехсаженной лестнице на вал.
И вот наконец наступил долгожданный день штурма.
