Он засуетился, стараясь поскорее перепрячь лошадей. А князь Гагарин, не обращая внимания на кибитку (в ней, разумеется, едут слуги Суворова), ходил, вытягивая шею, смотрел вдаль - не покажется ли фельдмаршальский дормез.
- Гляди, Мишка, чтоб у тебя было все готово! - сказал повару Столыпин.
- Будет, - улыбнулся повар. Кибитка умчалась.
- Ну что, Пашенька, видал фельдмаршала? - спросил Столыпин у Гагарина.
- Какого фельдмаршала? - удивился тот.
- Александра Васильевича, графа Суворова-Рымникского.
- А где же я его мог видеть?
- Да ведь фельдмаршал-то уже проехал.
- Где? - завертел во все стороны головой Гагарин.
- В кибитке.
- Не шути!
- Не веришь? Вон скачет графский дормез - можешь сам влезть в него и убедиться, - смеялся Столыпин.
Когда дормез остановился, Столыпин распахнул дверцу. Гагарин боязливо заглянул в него.
- Да закрывай, не студи! Какого черта! - раздался оттуда сердитый хриплый голос.
И взорам удивленного Гагарина предстала сонная небритая рожа камердинера Прохора, который, спал в дормезе, вытянувшись врастяжку.
Столыпин попрощался с Гагариным и влез к Прошке в дормез.
Гродна осталась позади.
III
В Стрельну встречать победителя Варшавы и Праги приехали князь Николай Александрович Зубов (Суворов впервые встречался с Николаем Зубовым как с зятем) и суворовские генералы Арсеньев и Исленьев.
Императрица выслала за фельдмаршалом пышный придворный экипаж "георгиевский": восьмистекольную роскошную карету, запряженную восьмеркой лошадей, и весь конюшенно-придворный штат в ливреях и галунах.
Мороз с каждым днем жал все сильнее и сильнее, и в этот день градусник показывал минус 22 градуса. К тому же дул сильный ветер. Он точно обжигал лицо и руки.
Лейб-форейторы и гайдуки с красными от мороза и ветра лицами, под стать красным обшлагам своих нарядных зеленых кафтанов на лисьем меху, толпились у крыльца, топали, оттирали носы и уши, ждали отъезда.
Фельдмаршал Суворов одевался. Зубов привез ему от Наташи новую ленту для косички и коробку пудры.
Наконец Александр Васильевич был готов.
Суворов вышел к зятю и генералам - выбритый, свежий, пахнувший своим любимым оделаваном, в новеньком фельдмаршальском мундире, шитом золотом, со всеми многочисленными русскими и иностранными орденами, со шляпой в руке, на которой сиял алмазный бант.
- Ну что ж, господа, поедем, - сказал он и так, не надевая шинели, пошел из комнаты.
"Все такой же", - подумал о Суворове Зубов.
Зубов недоумевающе глянул на генералов: в этакий мороз - и без всего, как же это?
Оба генерала шли за Суворовым и не думая одеваться. Арсеньев был в пехотном зеленом, а Исленьев в белом кавалерийском мундире. Глядя на него, делалось как-то еще холоднее.
Зубов с тоской посмотрел на свою теплую соболью шубу, соболью муфту и шапку и вышел. Делать нечего, приходилось ехать в таком же виде, в каком собирался ехать фельдмаршал.
- Да ведь уже четвертый час, темно, кто же нас увидит, - не выдержал, шепнул он Арсеньеву.
Тот лишь пожал плечами и на ходу заранее уже растирал уши.
- Помилуй бог, да я в такой карете отроду не езжал! - весело сказал Суворов, садясь в георгиевский экипаж.
Зубов, которого уже прохватила дрожь, сел рядом с тестем. Хотелось бы хоть прижаться к соседу - ведь этакий холод, - но показать Александру Васильевичу, что боишься холода, нельзя, засмеет: солдат боится мороза!
Против них сидели, нахохлившись, Арсеньев и Исленьев.
"Хоть бы он голову накрыл", - подумал начинавший лысеть Зубов.
Но фельдмаршал сидел, держа голыми руками шляпу на коленях.
От двадцатидвухградусного мороза и ветра их защищали только восемь зеркальных стекол кареты.
Суворов сидел прямой, со своим всегдашним румянцем на щеках, и так покойно, будто в теплой горнице.
...Через полтора часа георгиевский экипаж подъезжал к Зимнему дворцу. Несмотря на холод, в Петербурге на улицах толпился народ - ждали своего прославленного героя. За каретой бежали, кричали:
- Ура! Ура, Суворов!
Этой встрече Суворов был рад. Он опустил одно окно и отвечал на приветствия народа, не обращая внимания на то, что его зять весь дрожит как в лихорадке.
Суворов сначала пошел вместе с зятем на половину Зубовых.
Когда Николай Зубов подымался по маленькой лестнице к себе вслед за тестем, он не чувствовал ни ног, обутых в легкие сапожки, ни рук, ни ушей. Дрожащими от холода губами он шепнул Столыпину, который нес за ними вещи Суворова, и в том числе его шинель:
- Твой молодец всех нас заморозил! Что он - шинели не хотел своей надеть, что ли? - не понимал Зубов.
Столыпин молча пожал плечами: что-либо говорить было нельзя - в двух шагах перед ними шел Суворов.
IV
В царском пышном доме
По звучном громе Марс
почиет на соломе.
Державин
В десятом часу вечера та же восьмерка лошадей отвозила Суворова в Таврический дворец, в котором были приготовлены покои для фельдмаршала.
Теперь Суворов сидел, надев поверх парадного мундира и всех орденов старую светло-зеленую шинель. Она была так длинна и широка, что в поездке Суворов укутывался ею с головою и ногами.
