Суворов был так слаб, что уже не вставал с постели. Теперь он лежал не на сене, а на перине в кровати.
Димитрий Иванович Хвостов вбежал в комнату дядюшки:
- От государя!
И, не дождавшись, что скажет Суворов, кинулся назад, широко распахнул дверь:
- Пожалуйте, ваше сиятельство!
Прошка, поправлявший постель барина, не успел выйти из комнаты, отошел в сторонку.
Александр Васильевич чуть приподнялся на подушках, чтобы посмотреть, кто пожаловал.
В красном мальтийском мундире с голубой лентой через плечо вошел черноволосый смуглый Кутайсов, бывший царский брадобрей, а ныне граф.
Суворов метнул глазами.
"Издевается! Нашел, кого посылать!"
- Кто вы, сударь? - гневно спросил он.
- Граф Кутайсов.
- Граф Кутайсов? Кутайсов... Помилуй бог, не слыхал такого графа. Есть граф Панин, граф Воронцов, граф Строганов, а о графе Кутайсове не слыхал! А что вы такое по службе?
- Обер-шталмейстер (Придворный конюший.).
- А прежде чем были?
- Обер-егермейстер (Заведующий царской охотой.).
- А прежде?
Кутайсов запнулся. Он стоял краснее своего мальтийского мундира.
За его спиной Хвостов, в ужасе воздевая руки, поспешно скрылся за дверью.
- Да говорите же, сударь!
- Камердинер, - выдавил Кутайсов.
- То есть, вы чесали и брили своего барина?
- Т-точно так-с...
- Прошка! Вот взгляни на этого господина. Он был такой же холоп, как и ты. Да он турок. По их магометанскому закону пить нельзя. Вот и видишь, куда он взлетел. Его к Суворову посылают! А ты пьешь, как лошадь. Из тебя толку не выйдет!
И Суворов отвернулся к стене.
Кутайсов ушел не солоно хлебавши. Провожая графа Кутайсова до кареты, Хвостов лепетал, что, к сожалению, дядюшка слаб, дядюшка никого не узнает, дядюшка бредит.
- Да, да, он бредит, - соглашался сконфуженный Кутайсов.
Но пока что Суворов еще не бредил. Временами ему даже становилось как будто легче. Его возили по комнате в кресле.
Все врачи удивлялись, как в этом немощном теле цепко держится жизнь.
- Жизненные запасы его удивительны, - говорили врачи.
Суворов понимал, что жить ему осталось немного. Но жить он так хотел.
Все подбадривали его, говорили, что он поправляется.
- Мы еще в Кончанское поедем, рыбу ловить будем,- говорил фельдшер Наум.
- Нет уж, брат; отловил я... Мне не встать...
- Дядюшка, я знаю, что вы от этой болезни не умрете,- старался уверить его Димитрий Иванович Хвостов.
- Думаешь?
- Убежден!
- Ладно. А ежели я останусь жив, сколько еще лет проживу?
- Пятнадцать.
- Злодей, скажи: тридцать!
Но все-таки с каждым днем он слабел все больше и больше. Он прекрасно помнил далекие годы турецких войн, но путал названия городов, рек в прошлогоднем Итало-Швейцарском походе.
Больше надоедливой фликтены угнетала Александра Васильевича царская опала: она добивала последние силы генералиссимуса.
Суворов на Крюковом канале жил уединеннее, заброшеннее, чем даже в Кончанском: он был заперт в четырех стенах комнаты.
Царская немилость не ослабевала.
Павел I лишил Аркадия звания генерал-адъютанта, которое он пожаловал во время Италийского похода, и определил его вновь в камергеры. А 25 апреля отнял у генералиссимуса Суворова его адъютантов.
Это окончательно убило Александра Васильевича. Напрасно Хвостов доказывал дядюшке, что сейчас такая полоса, что Павел I сыплет выговоры генералам направо и налево, что за весну он уволил из армии трех полных генералов, шестнадцать генерал-лейтенантов и пятьдесят семь генерал-майоров.
Суворову от этого было не легче.
Здоровье его ухудшалось с каждым днем. Жизнь уходила.
И на второй неделе своего пребывания в Петербурге Суворов стал все чаще терять сознание.
На пятнадцатый день ему стало очень плохо. Царь, узнав о его тяжелом состоянии, прислал к нему князя Багратиона.
Когда Багратион приехал вечером на Крюков канал, в доме Хвостова стоял переполох. В прихожей неистово сморкался, плакал денщик Прохор. Перепуганные дворовые девушки Хвостовых сбились у двери прихожей, несмело заглядывали в залу.
Навстречу Багратиону выбежал сам Димитрий Иванович Хвостов растерянный и растрепанный.
Александр Васильевич лежал без сознания. Племянница Аграфена Ивановна и заплаканный сын Аркадий (дочь Наташенька была в Москве) терли Александру Васильевичу спиртом виски. Фельдшер Наум давал нюхать спирт.
Багратион застыл у кровати. С перекошенным от боли лицом он смотрел на своего учителя и друга. Суворов, худенький и маленький, лежал с закрытыми глазами.
Вот наконец он с усилием открыл глаза.
Смотрел куда-то вверх, в одну точку. Потом медленно перевел глаза ниже, на Багратиона.
Багратион сделал движение к нему, робко улыбнулся.
Но Суворов еще, видимо, не узнавал своего любимца.
Улыбка сползла с лица Багратиона.
Суворов с минуту смотрел на Багратиона в упор. Потом в его потускневших глазах мелькнула искра сознания.
- А, это ты... Петруша. Здравствуй!-с трудом сказал он и опять закрыл глаза.
В безумной тоске, в отчаянии бросился Багратион к Суворову. Он опустился на колени, припал к этой исхудавшей руке, которая всегда указывала ему путь к славе.
Великий полководец уже шел в свой последний переход...
IX
Северны громы в гробе лежат.
Державин
