Он встретился с Королевым, Келдышем и в итоге ушел в корпорации «Вычислительные машины». Его уже тянуло к программированию и неизвестным возможностям. Космос остался в прошлом. Туда же мы сманили Конрада Цузе, отдав под него целое НПО на правах совместного с голландцами предприятия. С ФРГ дел не веду из принципа. А корпорация 'Вычислительные машины в итоге выходит умопомрачительной! Её название уже гремит по миру. Мне доложили, что некоторые европейские фирмы взяли низкий старт, планируя совместные проекты.
Ох, как поначалу против присутствия иностранцев возражали наши органы! Пришлось кое-кому дать по шапке, а потом добавить по печени. Я еще раз предупредил генерала Цвигуна, чтобы озадачился вопросами излишней секретности. Она нам приносит вреда больше, чем пользы. Как оказалось, все равно советские изобретения утекают через открытую прессу. Надо решать вопросы с патентным правом. Я в нем не особо соображаю. Нужны помощники. Вот один из них как раз сует мне в руки толстенную папку с материалами для Октябрьского пленума. Ошалело листаю страницы. И что — это мне читать? Дать, что ли, кому? Может, пусть Мазуров отдувается. Или Косыгин? Моя кривая ухмылка пугает рядом стоящих сотрудников. Это изощренное издевательство, читать доклад о реформе человеку, готовящему совсем иное. Но с него не убудет. С Риги не вылезает. Тщится доказать нам, что он прав.
— Как дела, Станислав Густавович?
Академик Струмилин, несмотря на возраст в восемьдесят восемь лет, весьма оживлен. Около него скопление людей, окружили раскрытую тетрадь основательной толщины. Один из авторов пятилетних планов индустриализации СССР подслеповато всматривается в мою сторону.
— Леонид Ильич! Каким ветром?
— Да все пытаюсь понять, когда будет готова программа?
— Никогда, лучше не ждать ее окончательной готовности! — срезает меня внушительного вида мужчина. В его речи явно прорезается знакомый акцент. Я узнаю его. Это же американский экономист Леонтьев! И раз он здесь, значит, пожелал принять участие в намечающемся предприятии. А ведь с такой неохотой отвечал поначалу на наши приглашения. Это и понятно, не доверял. Я с ухмылкой перехожу на американский английский, с южным прононсом. Ребята из разведки подшутили, а мне понравилась реакция американцев.
Вот и тут вызвал некоторый ажиотаж:
— Василий Васильевич, а почему вы так считаете?
Подошедший втихаря к нам Келдыш не скрывает улыбки. Старая школа знает по несколько языков. Русский американец на минуту зависает, осознавая, что он сейчас вовсе не в Америке.
— Товарищ Пер…
— Для вас Леонид Ильич. Но что, по-вашему, мешает довести до ума?
Леонтьев поеживается.
— Не видел бы вас, Леонид Ильич, то посчитал, что говорю с парнем из Алабамы.
Я заливисто смеюсь, на нас оглядываются и улыбаются. Лишь немцы неприятственно косятся: что еще за мол такое творится в помещениях Совета Министров! Но обстановка здорово разряжается. Я частенько использую этот метод. Сказанная к месту шутка, обезоруживающая улыбка Ильича. Что еще нужно, чтобы убрать лишний официоз и навести мосты между людьми. Может, Союз был удивительно стабилен, потому что стабилен был Ильич? Как только у него появились проблемы с наркотическими препаратами, все пошло по одному месту. Странная мысль, но имеет право на жизнь. Как и я право на улыбку Ильича. Ха-ха, два раза!
— А если серьезно? Давайте все-таки на русском, нас слушают.
— Слишком много рабочих показателей в планировании, Леонид Ильич. И как провести их через прокрустово ложе Госплана нам пока до конца непонятно. Новая методология еще создается.
За американца неожиданно ответил новосибирский умница Шатилов, которого я вытащил в Москву. Он один из первых в мире создал динамическую межотраслевую модель национальной экономики и сейчас также работает в комиссии. Леонтьев тут же кивает:
— Николай Филиппович абсолютно прав. Поэтому мы и настаиваем на трехлетний план, который придется постоянно корректировать. Как у вас говорят — «На коленке»! Это пока еще не есть рабочий модель. Вы меня понимаете?
— Не можете найти общий язык с Госпланом и министерствами?
— Им нужны определенность и четкие показатели.
— Ага. Сколько винтиков навинтить на шпунтики, — шутит кто-то грустно.
Шатилов вздохнул:
— Но их пока мы выдать не можем. Теория не готова, а перед нами огромный массив данных.
— Хорошо. Я пробью для вас трехлетку. Будем считать, что мы ведем гигантский эксперимент.
Леонтьев поддакивает. Он уже осознал, во что ввязался, но ему безумно интересно: получится у нас или нет?
— Несомненно, великий эксперимент! Он войдет в хистори Мировой экономик.
Волнуясь, он путает слова.
